ГОРОД НАРВА.

Нарва — один из древнейших городов Европы. Основанная, по свидетельству ливонских летописей, в 1223 году, за год до печальной битвы русских с татарами на реке Калке, Нарва много веков служила яблоком раздора для соседних народов.

Там, где угрюмый эст-меланхолик на каменистой, неплодородной почве собирал свои скудные посевы, а в дремучих лесах и на болотах ходил на зверей и охотился на птиц; где прекрасная, не знавшая ещё влияния хищных человеческих рук, Нарова свободно несла свои прозрачные струи к заливу; там, где воздух оглашали плавные звуки древнеэстонской речи и песен, — появились новые лица, стали захватывать землю, строить на ней себе жилища, убивать всех, кто им противился, оставляя и свои тела на местах кровавых побоищ. Однообразная, унылая жизнь эстов, похожая на сон и неподвижная, как смерть, одухотворилась, заволновалась, закипела под веянием принесённой пришельцами кровавой борьбы и смерти.

В борьбе за обладание балтийским побережьем столкнулись два народных течения: славяно-русское и германо-скандинавское. Порубежная Нарва видела упорное соперничество Руси с меченосцами, датчанами, Ливонским орденом и шведами; она видела и внутреннюю борьбу основных элементов Ливонии — архиепископов, магистров, вассалов и городского сословия, — повлекшую и самое падение некогда сильного ордена.

Сначала разъедаемая удельною системою, с её усобицами и братоубийственною борьбою, теснимая и разоряемая татарами, потом обессиленная смутным временем, кознями поляков, голодом, моровою язвою, пожарами и ужасами войны, Русь долго не могла раздвинуть свои пределы до балтийских берегов, являвшихся для неё естественною границею. Построение в 1492 году Иоанном III Ивангорода, напротив Нарвы, и завоевание этой последней Иоанном Грозным в 1558 году были лишь мимолётными проявлениями русского могущества, так как уже в 1581 году шведы снова отняли Нарву, а в 1611 году и Ивангород. Лишь когда на сцене мировой истории явился Пётр, России, несмотря на первую неудачу под Нарвой в 1700 году, удалось твёрдо обосноваться у Балтийского моря, открывавшего новые широкие торговые и культурные пути.

Нарвское приобретение (1704 г.) было немаловажным фактом в истории России: нахождение Нарвы на древнем великом торговом пути, сближавшем европейские государства с Россией и Азией, её богатство и вековое участие в ганзейской торговле делали её значительным торговым пунктом. Теперь вместе с нею переходил к России и этот торговый путь, эта золотоносная жила со всем её достоянием. Нарва, кроме того, как важный стратегический пункт, делалась опорною базою к дальнейшим завоеваниям и упрочению русского господства на Балтийском море.

С присоединением к России, как и в других городах прибалтийского края, за Нарвою были сохранены её привилегии, но под условием непротиворечия их государственным законам. Эти привилегии, образовавшие касты наделённых ими и ревниво охранявших их лиц, послужили источником долговременной борьбы между этими последними и русским населением города. Прежние кровавые распри сменились внутренним упорным соперничеством, порождённым неравномерным и несправедливым разделением прав и обязанностей. Уже одновременно с подтверждением жалованными грамотами местных особенностей и привилегий слышались голоса, возражавшие против привилегированного положения жителей покорённого края; особенно громко эти голоса раздавались в известной екатерининской комиссии для составления проекта нового уложения; но лишь реформами двух минувших царствований было положено твёрдое основание к уравнению в правах и обязанностях всех городских жителей, одинаково призванных трудиться на поприще самоуправления для пользы общей.

Исторически проследить все фазисы развития города Нарвы, начиная с отдалённых времён рыцарства, приподнять завесу с прошлого и разгадать тайну, которую безмолвно хранят два былых соперника — длинный ливонский Герман и русский Ивангород, развернуть рядом с картинами побоищ картину внутренней духовной борьбы разнородных элементов в Нарве, а затем их объединения — составляет предмет настоящего исследования.

А. Петров.
Царское Село.
12 декабря 1900 года.

По обоим берегам быстроводной реки Наровы, на расстоянии 12 вёрст от Финского залива и около полутораста вёрст от Петербурга, под 59°23' северной широты и 45°52' восточной долготы, раскинулся древний город Нарва с его предместьями, или форштадтами. Старинные шведские здания из местной плиты с черепичными остроконечными кровлями перемешались здесь с деревянными русскими домами недавней постройки, узкие и кривые переулки уперлись в широкие и просторные улицы и площади, зелень садов прислонилась к старой проросшей мхом и полуразвалившейся ливонской стене, а там, где сдавленная берегами Нарова ниспадает шумным водопалом с утёсов, положенных властною рукою природы на её пути, выросли гигантские корпуса всемирно известных фабрик.

Подобно другим древне-датским и ливонским городам и замкам, нарвский вышгород расположен на высоком каменистом холме, поднимающемся на 70 футов над уровнем моря.

Сохранившиеся доселе ливонский замок, шведские бастионы, остатки ливонских стен, а на правом берегу русская крепость Ивангород как бы заслоняют от взора то давно минувшее время, когда, взамен всех этих сооружений, коренные жители края, наровская чудь, строили свои недолговечные шалаши из древесных ветвей, а от холода и непогод укрывались звериными шкурами.

Пытливый взор исследователя не останавливается только на видимых знаках седой старины, он ищет способы поднять завесу и с тех древнейших эпох, следы которых открываются лишь под землёю, в виде находимых случайно монет, предметов военного быта и домашнего обихода. Этими созданиями человеческих рук, словно звеньями бесконечной цепи, поддерживается связь между людскими поколениями; благодаря этим продуктам творческого человеческого ума, жившие за много веков до нас обитатели земли входят в духовное общение с нами и напоминают нам о своём быте, обычаях, борьбе, печалях и радостях.

Историческою наукою установлено, что первоначальными насельниками прибалтийского края были финны, племя в незапамятные времена вышедшее из средней Азии и занявшее обширные пространства от Оби и Енисея до Балтийского моря. Финны, или суоми, распадались на две обширные ветви: восточную и западную, а эти последние, в свою очередь, делились на множество мелких племён. Восточные финны: меря, мордва, черемисы, мурома, вотяки, зыряне, вогулы и др. Не составляют предмета нашего исследования, поэтому мы и ограничимся одним их перечислением.

Западная ветвь финнов распадалась на следующие племена: нынешнюю Эстляндскую и северную часть Лифляндской губернии населяли эсты, по восточному берегу Чудского озера жило племя водь; русские летописи называют оба эти племени чудью, так же, как и племя, расселившееся около Ладожского и Онежского озёр до Северной Двины; это последнее племя летописцы именуют чудью заволоцкою, а эстов, живших по реке Нарове — чудь-наровою; народец, обитавший у Белоозера, назывался весь, северные племена заволоцкой чуди назывались корелами, а южные, расселившиеся до самого Ботнического залива, носили наименование емь; корелы, жившие по левому берегу Невы, в свою очередь, назывались инграми, или ижорами, а примыкавшие к Ботническому заливу — квенами; на самом же севере разместились лопари.

Финские племена, занимавшие прежде весь нынешний прибалтийский край, были вытеснены постепенно к северу литовско-арийским племенем, пришедшим также из Азии. Литовское племя, в зависимости от занятых им мест, разбилось на три ветви: прусскую, принеманскую и латышскую. Эта последняя, называемая также леттскою, распадалась, подобно финнам, на ряд отдельных народцев. То были: венды, жившие по берегу моря от Мемеля до Виндавы и в нынешних округах Пильтенском и Газенпотском; куроны (или корсь), обитавшие у Рижского залива и в округах Пильтенском и Туккумском; семигалы (зимгола), жившие в нынешних округах Добленском, Митавском и Бауском; зелы (или зелоны) — вдоль левого берега Двины от Кокенгаузена до Друи; латыши (летты, летгола), жившие по правой стороне Двины и в уездах Венденском, части Валкского, Режицком, Люцинском и Двинском; ятвяги — по Западному Бугу и голядь — по берегам реки Протвы (в Смоленской губернии). Литовско-арийское племя частью вытеснило финские племена, частью смешалось с ними, образовав новые племенные разновидности — ливов и куронов; с течением времени оба названных племени олатышились и потеряли совершенно национальную самобытность.

Находимые случайно в земле монеты свидетельствуют, что уже древние финикийцы, греки и римляне, задолго до Рождества Христова, посещали Балтийское море, запасались здесь янтарём, особенно ценившимся в те времена за его красоту и якобы целебные свойства, и развозили его по всему свету. Ещё Гомер упоминает о «хитрых гостях морей», финикийцах, привезших дорогое ожерелье, в которое был вделан крупный электрон (то есть янтарь), «оправленный в золото с чудным искусством». О янтаре имеются указания и у Гесиода. Геродот (484-424 г. до Р. Хр.), лично посетивший лишь Ольвию и северные берега Чёрного моря, имел, однако, уже смутное представление о жителях северной Европы нескифского происхождения, которых он называет меланхленами, то есть чернокафтанниками. Тёмный цвет одежды составлял племенную особенность финнов, в отличие от латышей, которые любили одеяние светлого цвета. Поэтому латыши и теперь ещё называют иногда эстов чернокафтанниками (melleswairki).

Пифей Массилийский (360 г. до Р. Хр.) Упоминает о живших около северного моря по ту сторону Рейна остиях, или остионах (эстах), и о находившемся в их владениях острове Базилии, около которого, на расстоянии трёх дней пути, скифы находили янтарь. Ксенофонт Лампсакский называет этот остров Балтией. Затем Тимей (320 г. до Р. Хр.), Диодор Сицилийский (первая половина I века до Р. Хр.) И Артемидор Эфесский (около 100 г. до Р. Хр.) Также упоминают о янтаре и остионах-эстах.

Римские писатели имеют уже более определённое представление о Балтийском море, хотя и у них ряд достоверных известий переплетается с нелепыми рассказами о жителях прибалтийского побережья. Плиний Младший (конец I, начало II века по Р. Хр.), упоминает Нерингию (Норвегию) и Феннигию (страну финнов). Птолемей (первая половина II века по Р. Хр.) И Марциан перечисляют, довольно, впрочем, неопределённо, народы литовского и финского племени, обитавшие к востоку и северу от реки Вислы.

На финских племенах подробно останавливается Тацит (конец I века по Р. Хр.) В сочинении своём «О происхождении, положении, нравах и народах Германии». Он пишет, что за землями свевов начинается другое море, тихое и почти неподвижное, которым, как считается, опоясывается и замыкается земной круг. Свет заходящего солнца там настолько яркий, что затмевает звёзды до самого восхода. Тацит сообщает, что на правом берегу этого Свевского моря живут племена эстов, обычаями и наружностью похожие на свевов, а языком – на британцев. Они почитают мать богов и как знак своего суеверия носят изображения кабанов, веря, что это защищает их лучше любого оружия даже среди врагов. Железо они используют редко, предпочитая дубины. В отличие от ленивых германцев, эсты с большим терпением возделывают рожь и другие злаки. Они также исследуют море и единственные из всех народов собирают на мелководье и на берегу янтарь, который сами называют «глезом». Будучи варварами, они не интересовались его природой или происхождением; янтарь долго лежал среди прочих морских выбросов, пока римская роскошь не сделала его известным. Сами эсты его не используют: собирают в необработанном виде, таким и приносят, удивляясь цене, которую за него получают. При этом Тацит верно предполагает, что янтарь – это древесный сок, поскольку в нём часто видны застывшие насекомые и мелкие животные.

Из приведённого отрывка можно заключить, что Тацит констатирует всё-таки у тогдашних эстов известную степень культуры, выражавшуюся в обрабатывании полей и торговле янтарём. Впрочем, некоторые исследователи (например, профессор В. П. Модестов) в описанных Тацитом эстах хотят видеть народ литовского племени. Остальные финские племена, по свидетельству названного историка, пребывали в совершенно диком состоянии.

У финских племён, пишет Тацит, «удивительная дикость и отвратительная бедность». У них нет ни оружия, ни коней, ни домашнего очага. Питаются они травой, одеваются шкурами, а спят на голой земле. Единственная их надежда — на стрелы, которые за недостатком железа они заостряют костями. Охота одинаково кормит и мужчин, и женщин, причём последние всегда сопровождают мужчин и требуют свою долю добычи. Для детей единственное укрытие от зверей и непогод — это шалаш, сплетённый из ветвей. Сюда возвращаются с охоты юноши, здесь же находят приют и старики. Но они считают себя более счастливыми, чем если бы им пришлось «стонать над полями, трудиться над домами, со страхом и надеждой заботясь о своём и чужом имуществе». Не боясь ни людей, ни богов, они достигли самого трудного: им даже не о чем молить.

Стоя столь низко на ступенях цивилизации, финские народы, однако, славились своим кузнечным ремеслом. Их мечи воспеты скандинавскими сагами.

Эстские владения издревле соприкасались со страною скандинавов, откуда и получили первые зачатки христианства и культуры, но влияние этих соседей было слабое и не принимало тех широких размеров, в которых обнаружилось впоследствии колонизаторское движение запада на земли придвинские.

Оставаясь долгое время вне влияния более цивилизованных соседей, прибалтийские туземцы, как латыши, так и финны, и разновидность этих последних — ливы, даже при появлении на Двине вестфальских и любекских купцов, находились ещё в первобытном состоянии. Некоторые из них, по-прежнему, не строили себе домов, а укрывались в жилищах, сложенных из звериных шкур и сучьев. Из домашних животных они знали лишь собаку, лошадь и корову, а из хлебных злаков едва ли не один ячмень.

Конечно, более предприимчивые и развитые туземцы строили себе дома и даже крепости из дерева и камня; кроме охоты и рыбной ловли, занимались добыванием и продажею янтаря; у латышей существовал бог торговли и мореплавания — Пердойт (от латышского слова pahrdat — продавать); наиболее отважные строили себе челны и, в подражание норвежским викингам, грабили купеческие суда на море и делали нападения на скандинавские берега. В эстонских сагах упоминается великан Старкаддер, прославившийся своими морскими разбоями и странствованиями по Скандинавии. Вальдемару I, королю датскому, пришлось выдержать очень серьёзную борьбу с эстляндскими и курляндскими морскими разбойниками у острова Эланда. Хотя сын Вальдемара Христофор и епископ Абсалон и победили язычников, всё же папа Александр III в 1170 году счёл нужным обратиться к датчанам с призывом к борьбе против пиратов, говоря в своей булле: «Немало скорбит наше сердце и преисполняется великою горечью и печалью, когда мы слышим о жестокости эстонцев и других язычников тех стран». Назначенный затем в Эстляндию епископ Фулько не отважился жить в месте назначения, а имел свою резиденцию в Швеции или Дании. В 1186 году эсты разорили богатый шведский город Зигтун и убили епископа Иоанна Упсальского. Некоторые прибалтийские племена, составляя союзы или братства, делали нападения даже на берега Англии.

Не поднявшись выше фетишизма в своих религиозных верованиях, прибалтийские язычники, обоготворяя явления природы, поклонялись камням и священным деревьям, и, вероятно, как остаток этих религиозных верований, Олеарий уже в начале XVII столетия наблюдал близ Нарвы церемонию поклонения какому-то камню.

У эстов сложилась своя мифология, с богом неба и грома Юмалой или Укко во главе, которому были посвящены особые рощи в Биармии. Кроме того, эсты боготворили солнце, луну и звёзды, драконов и птиц. Они приносили своим богам человеческие жертвы. Вообще финские боги более суровы, чем благодетельны. Здесь отразилось, конечно, влияние малоплодородной, покрытой болотами и лесами страны, населённой финскими племенами, наложившей печать угрюмости и на самих обитателей. Финские идолы делались преимущественно из дерева, позднее, впрочем, встречаются и металлические изображения богов.

Религиозные верования латышей примыкали к мифологии литовско-арийского племени. Древние латыши поклонялись богу Перкуну, олицетворявшему стихию огня, грома и молнии. Затем, как у эстов, так и у латышей, был особый культ священных лесов, камней и тому подобное. Вера в колдунов и прорицателей, «шаманов», была одинаково присуща языческим племенам, порубежным с Русью. Недаром славяне считали прибалтийский край страною волхвов, и летописи сохранили нам несколько любопытных случаев появления финских кудесников в Новгороде и во Пскове. Обоготворяя стихии и постоянно наблюдая их во всём их грозном величии, волхвы как бы читали в блеске молнии и рокоте волн волю богов, которую и передавали людям.

Соседи с запада, севера и востока вместе с ужасами войны принесли туземцам христианство, но насаждение его подвигалось с великим трудом. При всяком удобном случае туземцы со свойственною дикарям жестокостью расправлялись с христианами, разрушая их замки и крепости и без пощады избивая их отряды. Эсты, и особенно самые ярые из них — жители острова Эзеля, предавали противников бесчеловечным истязаниям, жарили их живьём на кострах, разрезали внутренности, вырывали сердца и ели их, рассчитывая таким образом преисполниться мужеством, которое было присуще рыцарям. Выросшие среди дремучих лесов, на топях болот, поставленные лицом к лицу с природою, хотя и суровою, но родною, язычники увидели вдруг врагов, не четвероногих, с которыми они отлично справлялись, а двуногих, вооружённых крестом и мечом. Они отлично сознавали, что путём насильственного крещения, вместе с утратою стародавних верований, они теряли и свою народность и самостоятельность, становились из свободных детей природы рабами ненавистных пришельцев. Поэтому отвращение их к христианству было очень велико. Они совершали всевозможные обряды очищения над крестившимися и не только над живыми, но и над умершими, вырывая для этой цели трупы из могил.

К соседним славянским племенам они относились терпимее, вероятно, в силу того, что до крещения Новгорода религия славян и финских племён представляла много общих черт. Летопись сохранила известие, что в 862-м году в призвании варяжских князей принимали участие и финские племена. Помимо того, в летописях встречаются неоднократные известия о том, что эсты и другие обитатели прибалтийского края обращались за помощью к новгородским и полоцким князьям против западных пришельцев. Само наименование русских «веннеланами» (что в переводе с эстонского означает собственно союзника) свидетельствовало о дружеских и союзных отношениях между славянами и эстами. Русские князья, оказывая просимую помощь, не забывали, однако, и самих себя: они постепенно расширяли свои владения на запад, к заповедным берегам Балтийского моря, и брали дань с туземцев. Существует несколько идеализированный взгляд о характере заселения славянами финских земель; именно предполагают, будто славяне, стремясь по водному волжскому пути на север, постепенно выжигали леса и строили деревни; зверьё будто бы убегало из выжженных нор, а вместе с ним отодвигались к северу и западу звероловы-финны, в поисках за новыми местами для охоты, которою они жили. Мы не разделяем этого взгляда уже потому, что летописи самых древних времён описывают неоднократные случаи кровавых набегов славян на финские племена.

В IX веке Новгород, а с ним вместе и его области, населённые туземными племенами, подпали под власть скандинавов и долгое время уже после освобождения от этой власти продолжали платить ежегодную дань в 300 гривен «для мира», — по выражению летописи. Дань эта была установлена при Олеге, но её, по преданию, платил и Владимир. Усиление русских начинается после свержения новгородцами скандинавского ига, когда великий князь Ярослав Мудрый, построив в 1030-м году город Юрьев (Дерпт), утвердился на балтийском побережье и обложил данью окрестные финские племена.

Существование русских поселений и русское влияние в прибалтийском крае в самые отдалённые времена, кроме приведённых данных, доказывается многими несомненными фактами. Древнейшая наша летопись, Лаврентьевская, упоминает, что при самом начале русского государства племена чудь, литва, земигола, корсь, нерова (или нарова) и либь платили дань русским князьям. Кроме Юрьева, известны два русских города на Двине: Кукейнос (нынешний Кокенгаузен) и Герсик (ныне не существующий; он находился, как говорит Чешихин, между имениями Ливенгоф и Царьград, близ усадьбы Шлосберг). Некоторые названия местностей и рек в Эстляндии (например, река Россонь, впадающая в Нарову) свидетельствуют о бывшем здесь русском господстве.

Из этих городов и поселений распространялось между туземными язычниками православие ещё до появления здесь немцев. Необходимо заметить, что со стороны русских князей и миссионеров не было насилий в вопросах веры даже в то отдалённое время, когда крестоносцы проливали потоки крови язычников для спасения своей души. В ливонских летописях есть даже упрёки по адресу русских князей, что они берут лишь дань с язычников, а не распространяют среди них христианства. Это правда: миссионерство было вообще мало присуще русским людям, но не следует ли в этом видеть также доказательство широкой веротерпимости, составляющей свойство русского национального духа?

Конечно, в поименованных городах и поселениях существовали и православные церкви. Они в эпохи войн и невзгод, перенесённых нашим отечеством, пришли в разрушение и упадок; от некоторых не осталось и следа. Но память народная пережила творение рук человеческих. Хранимые населением во всём прибалтийском крае предания указывают на места, где стояли в отдалённые времена православные церкви, в которых возносились молитвы русскими людьми. Из ближайших к Нарве мест вспомним «святую» или «богородицкую» гору в Пюхтице; ручей Пюга-иоги в переводе на русский язык означает «святая река». Недалеко от этой речки в Чудлейгской волости, Везенбергского уезда, у возвышенных Тойльских берегов Финского залива (вёрстах в 40 от Нарвы) на горе, известной у эстов под названием Wene kiriku mägi (гора русской церкви), в 1898 году священником Тизиком были открыты следы старого церковного фундамента в 9x4 квадратных сажени. Здесь же было и старое православное кладбище. В Вайварском приходе в деревне Удриас, при источнике Курганы стояли, по преданию, «поповские дома». У деревни Самокрас указывается место старого кладбища и при нём яма, называемая «поповский пруд», а также «поповский колодезь» у ручья. В этот колодезь, по преданию, опущен колокол с приятным звоном, чтобы он не достался врагам; тут же сохранились следы древнего «поповского сада». Вообще национальное имя русских у эстов есть Wene, Wend, Wenelane, и поэтому множество географических названий с приставкою Wen(e) свидетельствует о былом господстве русских; такова, например, деревня Венкуль на р. Россони, по немецким хроникам — Russisches Dorp (1380 г.).

Долгое время русские не знали соперников, с которыми можно было серьёзно считаться; но вдруг в XII веке из-за Балтийского моря появились новые лица чуждого племени. В 1159-м году в устье Западной Двины нашли пристанище заброшенные сюда бурею бременские купцы, а в 1187 году латинский священник Мейнгард, с благословения папы Климента III и с согласия полоцкого князя Владимира, построил церковь и крепость на Двине и получил титул епископа Икскюльского.

Заслуживает быть отмеченным тот факт, что немецкие купцы и миссионеры начали селиться на Двине, испросив на это позволение русского князя, которому были подвластны окрестные туземцы. Интересно также то, что, испросив позволение строить торговый дом и церковь, дальновидные пришельцы построили и крепость. Русские князья не оказали им на первых же порах должного сопротивления, а, напротив, дали им усилиться, и сами же создали для себя в лице их сильных и упорных врагов.

В ливонских хрониках об этом имеются следующие указания. Летопись Генриха Латыша сообщает, что упомянутый священник Мейнгард, получив позволение от полоцкого князя Владимира, которому ливы-язычники платили дань, и приняв от него подарки, отважно приступил к своему делу: стал проповедовать ливонцам и строить церковь в городе Икскюле.

В летописи Рюссова об этом говорится так: «Затем язычники дали им полномочие строить торговый дом. Тогда построили они на горе у Двины великолепный замок и крепость настолько крепкую, что могли с миром поселиться в ней». Рюссов говорит, что язычники дали полномочие немцам строить торговый дом. Очевидно, однако, что позволение это было дано кем-либо, стоявшим во главе язычников, а таковым был, как сказано у Генриха Латыша, Владимир Полоцкий.

Чтобы наше соображение не показалось кому-либо недостаточно обоснованным, мы приведём ещё указание, именно свидетельство историка Хиарна, который, упомянув, что ливонцы с древних времён были подвластны полоцкому князю Владимиру, затем повествует, что у него, по внушению Мейнгарда, купцы, при посредстве подарков и подношений, добились позволения строить церковь, которую они немедленно и соорудили.

Наконец, рифмованная ливонская хроника прямо говорит: «земля зелов, ливов, леттов была (до меченосцев) в русских руках». Из других источников мы видим, что в стране ливов были русские города (Герсик и Кукейнос), и что некоторые язычники принимали уже до появления западных миссионеров христианство по православному обряду от русских священников (например, литовский князь Гинвил в 1199 г.).

Вышеизложенное убеждает нас в существовании русского влияния и господства в прибалтийском крае до появления здесь немецких купцов и миссионеров. При этом никак нельзя согласиться с Шлоссером, что пришельцы получили дозволение (всё-таки дозволение!) Укрепить свои фактории: им было разрешено лишь построить церковь и торговый дом, а отнюдь не крепость, и это дозволение они нарушили.

Преемник Мейнгарда, Бертольд, погиб от руки восставших против него ливов. Бертольд вообще отличался особенною жестокостью и насилиями при введении христианства. Недаром, по словам Генриха Латыша, ливы говорили ему: «вводи веру добрыми словами, а не побоями».

Только третий епископ, Альберт Буксгевден, или фон Апельдерн, стал твёрдою ногою на берегах Двины, особенно после того, как в 1201-м году положил основание новой обширной крепости — Риге.

Немецкие рыцари, искатели приключений, богатства и почестей, устремились в новую языческую страну и, поставив себе девизом слова великого Учителя «шедше научите вся языки», основали здесь орден «братьев креста Господня», или «меченосцев» (также «рыцарей Марии»).

По остроумной характеристике Шлоссера, это был род постоянного войска, которое материальною силою должно было придавать значение словам слабых архипастырских уст.

Папы (Климент, Игнатий, Гонорий и др.), объявив язычников лишёнными покровительства законов, обещали миссионерам вместе с отпущением грехов часть завоёванных земель. Благочестивые рыцари ревностно начали свою миссионерскую деятельность, но они, вероятно, придавали мало цены внутренней силе христианского учения, так как решились действовать огнём и мечом. Они достигли успеха: плохо вооружённый, недисциплинированный и бесхитростный туземец-язычник совершенно спасовал перед закованным в латы, ловким и искусным в военном деле рыцарем.

«Бедные ливы, — говорит Шлоссер, — были так же бессильны против этих железных людей, с детства привыкших драться, как три столетия спустя слабые американские индейцы в борьбе с испанцами». У того же Шлоссера читаем: «немецкое дворянство, занимавшееся только войною и охотою, с удовольствием приняло вызов папы (идти на язычников), видя в травле людей приятное препровождение времени и средство получить отпущение грехов», причём рыцари «действовали согласно принципу Мухаммада, обрекавшему неверных на смерть, или уподобляя их собакам и нечистым животным». Для противодействия завоевательным стремлениям рыцарей, по словам Шлоссера, «девственному племени не доставало внутренних условий, лежавших в основании остальной цивилизованной Европы, недоставало того узла, которым всё стягивалось в монархическо-христианском мире».

В 1202-м году брат епископа Альберта, Энгельберт, привёз из Германии первых граждан для города Риги, и с тех пор восточное балтийское побережье постепенно стало заселяться пришельцами из Германии.

Полоцкий князь Владимир понял свою ошибку и двинулся против немцев. Он осадил немецкие крепости Гольм и Икскюль, но, вследствие малочисленности своего войска, вскоре должен был снять осаду. Рыцари, видя в лице полоцких князей сильных соперников, неоднократно вступали с ними в мирные переговоры. В 1206-м году Альберт посылал с этой целью к полоцкому князю аббата Дитриха, а в 1210-м году — рыцаря Рудольфа. Епископ даже соглашался платить дань полоцкому князю, лишь бы он дозволил свободно распространять христианство в Ливонии.

Переговоры кончались перемириями, но последние постоянно нарушались, и кровь враждующих народов не переставала литься. Понемногу, но систематически немцы начали захватывать земли к северу и югу от Риги. Полоцкие князья оказались бессильными, а новгородские не оказали им нужной помощи. Хотя Новгород далеко не был так слаб, чтобы его можно было раздавить одним натиском, хотя самостоятельная вечевая жизнь, естественные богатства и обширная торговля содействовали образованию из новгородцев сильного и удалого народа; хотя отважные «ушкуйники» из новгородской молодёжи, не боясь лишений, искали новых путей к распространению новгородского владычества и дерзали на утлых ладьях проникать к самому Ледовитому океану, — однако, в балтийском вопросе новгородцы оказались недальновидными, и им не удалось задержать наступательное движение чужеземцев. Удельная система, а затем нашествие татар и здесь сослужили свою службу.

При всём том счастье благоприятствовало русским, и престиж их стоял высоко. К ним за помощью обращались и меченосцы, и туземцы-язычники, и на этой почве у тех и других часто возникало даже соперничество; так, например, в 1205 году епископ Альберт, желая в борьбе с ливами заручиться поддержкою полоцкого князя Владимира, отправил к нему посольство, а в подарок — верхового коня и доспехи. Ливы, также искавшие союза с князем и бывшие в Полоцке для переговоров, с горечью воскликнули при виде немецкого посольства:

«Эти люди не хотят и не держат мира!».

Более отважные и дальновидные князья, сознавая свою силу, стремились упрочить русское господство в крае, воюя то с пришельцами, то с ливами и чудью. В 1212 году новгородский князь Мстислав осадил Оденпе, взял его, наложил на покорённых дань и взял с них обещание креститься. Вслед за тем 15 тысяч новгородцев и псковичей под предводительством Мстислава Удалого, Всеволода и торопецкого князя Давида прошли земли Вагию, Чудь-Ереву и проникли к берегу моря до Ревеля. Мстислав осадил крепость Варболе и взял её приступом. Через 2 года новгородцы с князем Всеволодом Юрьевичем подступали к самой Риге. Около того же времени (в 1214 г.) Ливы и эсты перебили немецких проповедников. Момент был благоприятен для усиления русского могущества, но в это самое время полоцкий князь Владимир, по неизвестным причинам, отказался от власти над ливами и леттами и заключил с Альбертом торговый и оборонительный союз против Литвы, а псковский князь, тоже Владимир, даже породнился с епископом, отдав свою сестру за его брата Теодориха, за что и был изгнан псковичами.

Однако интересы немцев и русских не могли быть общими. Уже в 1216-м году полоцкий князь Владимир, призываемый ливами, собрался в поход против Риги, но внезапно скончался среди военных приготовлений.

В 1217-м году псковский князь ушёл из латышской земли, и под его начальством русские завоевали Оденпе и осадили Венден. Осаждённые испытывали страшные бедствия. Голод был настолько велик, что лошади, вследствие недостатка в корме, отгрызали друг у друга хвосты. На помощь русским восстали эсты. В таких стеснённых обстоятельствах епископ Альберт обратился за помощью к Вальдемару II, королю датчан и вендов.

Дания того времени была одною из самых благоустроенных стран в Европе. Дворянство Дании обязано было по первому призыву идти в поход, а неслужащие поземельные владельцы, по закону, выставляли определённое число солдат и кораблей. Мобилизация армии представляла ещё и те удобства, что Дания, занимая небольшую территорию, быстро могла собирать свои военные силы. Гражданское устройство Дании также было образцовым.

Датчане уже давно делали попытки к завоеванию восточных берегов Балтийского моря. Мы упоминали выше, что Вальдемар I, король датский, в союзе с другом своим епископом Акселем, или Абсалоном, проникнутые теми же миссионерскими стремлениями, которыми были вызваны крестовые походы, мечтали о просвещении прибалтийских язычников и, вместе с тем, о присоединении к Дании их земель. В 1214-м году Фридрих II уступил Вальдемару II все города и земли по ту сторону Эльбы и утвердил это актом, подписанным им самим и тринадцатью имперскими князьями.

Приглашение Вальдемара II орденом, обещавшим за содействие против общих врагов уступить Дании Эстляндию, было как нельзя более своевременным. В 1219-м году Вальдемар приплыл из Дании с 1400 судами, в числе которых было 500 так называемых «длинных кораблей», выставленных городами и вмещавшими по 120 человек каждый, и приступил к построению города Ревеля, а вслед за тем — Везенберга и Нарвы, «для покорения и охраны вокруг лежащих стран», по выражению лифляндской хроники Рюссова.

Дата построения города Нарвы датчанами не может быть установлена с полной точностью. Упомянутая нами выше лифляндская хроника Рюссова относит построение Ревеля к 1223-му году и прибавляет, что вскоре после того были положены основания городам Везенбергу и Нарве. В летописи Nyenstädt'а о том же сообщается следующее: «король Вальдемар прибыл в Лифляндию (общее название всего прибалтийского края) с епископом Лундским и в 1223 году начал строить город Ревель, а затем крепости Везенберг и Нарву». Thomas Hiärn относит построение Ревеля, Везенберга и Нарвы к 1221 году. В тексте летописи Генриха Латыша мы не нашли указаний по этому предмету, но в приложениях к изданию её в переводе Арндта говорится, что Нарва построена в 1224 году Вальдемаром, королём датским.

В русских летописях указание по интересующему нас вопросу мы встречаем лишь под 1256-м годом. Именно в новгородской летописи говорится: «В лето 6764 (1256) придоша свеи и емь и сумь и Дидманъ... И начаша чинити городъ на Нарове». Новгородцы послали за князем, «они же, окаянные, услышав, побежали за море». «В то же лето, — продолжает летопись, — на зиму приехал князь Александр, и митрополит с ним, пошёл Александр на емь, а митрополит пошёл в Новгород, а иные многие новгородцы возвратились от Копорья, и пошёл князь со своими полками и с новгородцами, и был путь зол, так что не видали ни дня, ни ночи, и многим путникам была гибель, а новгородцев Бог сберёг, и, придя на землю емскую, одних избили, а других взяли, и пришли новгородцы с князем Александром все здоровы».

О датчанах в этом отрывке, по-видимому, нет и речи. Упоминаются шведы и местные племена емь и сумь, да ещё какой-то Дидман. Однако, по указанию некоего Гетце, приведённому Ганзеном в его «Истории города Нарвы», под Дидманом следует разуметь Дитриха фон Кивеля, датского ленника, владевшего эстляндским берегом реки Наровы.

Что касается князя Александра, упоминаемого летописцем, то, очевидно, это был Александр Невский. Всякие сомнения по этому вопросу должны исчезнуть после сличения приведённого отрывка новгородской летописи с другими летописными сборниками. Именно, в патриаршей, или Никоновской летописи, Александр под тем же годом и при тех же обстоятельствах назван по отчеству Ярославичем и великим князем.

Вот этот отрывок: «Той же зимы (6764) князь великий Александр Ярославич ходил с суздальцами на емь и победил их и со многим полоном возвратился восвояси. Того же лета шёл князь Александр Ярославич на свейскую землю и на чудь, и шли непроходимыми местами, так что не видать ни дня, ни ночи, но всегда тьма... И повоевали всё поморье».

С отчётливостью указывают на победы Александра Невского, а не другого какого-либо князя Александра, Воскресенская и Лаврентьевская летописи.

Итак, по свидетельству наших летописей, датчанин Дитрих, в союзе со шведами и туземными племенами, начал строить город на Нарове в 1256 году.

Мы имеем больше оснований принять дату построения Нарвы, установленную ливонскими летописцами, которым, конечно, ближе были известны происшествия собственной их страны, то есть отнести возникновение города Нарвы приблизительно к 1223 году, тем более что и в наших летописях имеется намёк на столкновение в этом году русских с немцами на реке Нарове. Что же касается известия русских летописей под 1256 годом, то оно могло относиться к дальнейшему расширению и укреплению города на Нарове.

Народное предание говорит, что там, где теперь находится нарвский вышгород, жили в стародавние времена, до построения города, бесстрашные разбойники. Они делали набеги на окрестные места, грабили на суше и на море, а награбленные сокровища прятали в своей неприступной скале. Недаром эстонская народная фантазия создала легенду о том, будто Нарва построена на трёх пластах золота. Немцы после многих неудач победили якобы разбойников, а для того, чтобы прочнее утвердиться на Нарове, построили крепкий замок, который был началом вышгорода. Плиту для постройки они брали по соседству, и таким образом искусственно создали долину, называемую Иоахимсталь. Здесь немцы разбили сад, в котором потом устраивали прогулки и по праздникам пили пиво.

Название своё Нарва (или Нерва у некоторых авторов), получила от имени наровской чуди, здесь обитавшей. Ещё Геродот упоминает о племени невров в странах к северу от Германии (не отсюда ли и название Нева?). По словам греческого историка, эти невры обладали будто бы способностью в известное время года превращаться в волков. Интересно заметить здесь, что французский писатель и деятель XVI века Губерт Ланге, сближающий название Нарвы с именем невров, говоря о басне Геродота относительно превращения людей в волков, прибавляет (быть может, иносказательно?), что «и до сих пор (такое превращение) обыкновенно в этих странах».

В русских летописях самых отдалённых времён Нарва известна под наименованием Ругодив, или Ругодев. Не имея никаких других данных к объяснению этого слова, мы склонны сблизить его со словом «ругодей», то есть производитель руги, пеньки. Действительно, пенька, доставлявшаяся из Псковской губернии, составляла одну из важнейших отраслей нарвской вывозной торговли. Впрочем, в статье г. Трусмана, помещённой во «Временнике Эстляндской губернии» за 1893 год, под заглавием «Русские элементы в Эстляндии», указывается, что слово «Ругодив» в переводе с лопарского наречия означает «остров защиты». Мы склонны видеть в приведённом наименовании русский корень, так как если производить это слово из лопарского лексикона, то покажется странным, почему же русские усвоили кличку лопарей, неизвестно как сюда попавших, а не получившее права гражданства название «Нарва». Сам Пётр Великий называет ещё Нарву во многих случаях Ругодивом и Ругодевом, производя это слово, надо думать, от русского, а не от лопарского корня. Впрочем, если даже отвергнуть русское происхождение этого наименования и искать связь его со скандинавскими корнями, всё-таки можно допустить, что в понятии русских людей иностранное созвучие получило смысл русских слов, на него похожих. Во многих источниках, в силу приведённого соображения, и река Нарова сближается с русским созвучием, когда называется Неровой, то есть рекой неровной, прерываемой порогами и блуждающей.

По всем вероятностям, новгородцы разрушили укрепление датчан. Это, однако, не помешало сыну Дитриха в 1294-м году поставить городок даже на «сей», то есть на новгородской стороне Наровы. Новгородская летопись говорит об этом следующим образом: «того же лета (6802—1294) поставил Титманович отчий город на сей стороне Наровы, новгородцы же, придя, сожгли городок и село его великое взяли и сожгли».

Очевидно, датчанам не сиделось в Эстляндии, они стремились к новым завоеваниям. Из приведённых выше летописных свидетельств мы видим, что датчане перебрались даже на русскую сторону Наровы и успели здесь построить «великое село». Великое село скоро не строится, а раз оно построено, да ещё в чужой земле, не лучшее ли это доказательство завоевательных стремлений?

В течение ста двадцати пяти лет датчане удерживали за собою Эстляндию. Однако, чуждую по населению территорию трудно было инкорпорировать окончательно. К тому же датские правители не отличались, по-видимому, мягким характером. По крайней мере, в 1344 году «был мятеж за Наровою велик: избили чудь своих бояр земских и в колыванской земле, и в ругодивской волости».

Мятеж этот довольно подробно описан у Хиарна в его «Истории эстов, ливов и леттов». Вот что мы здесь читаем: «В 1343-м году эсты Гаррии составили тайный заговор, который осуществили в ночь на святого Юрия, перебив 1800 человек немцев из дворян, молодых и старых, женщин и девиц, господ и слуг, и сокрушив всё, что было немецкого или датского. Их примеру последовали немедленно другие эсты, так что немцы во всей Эстляндии подвергались немалой опасности. В ту самую ночь, когда происходила резня, многие дворяне — мужчины, женщины и девицы, почти нагие, отправились по непроходимым дорогам в Ревель и Вейсенштейн и таким образом спасли свою жизнь».

Восставшие эсты подступили к самому Ревелю и угрожали избиением его граждан. Когда, однако, поднялось против мятежников громадное немецкое и датское воинство, эсты, видя неравенство сил и не получив помощи от шведов и русских, к которым они обращались, отправили в Ревель посольство и обещали покориться, под условием освобождения их от тирании надменных дворян, выносить которую долее они были не в состоянии. Предложения посольства были отвергнуты, и мятежники жестоко поплатились за попытку освободиться от чужеземного гнёта: около 10 тысяч эстов было перебито, а зачинщики были преданы лютой казни. Причинами этого кровавого восстания следует считать, во-первых, непомерно жестокое обращение дворян с крестьянами-эстами, которых они произвольно продавали, как товар, и меняли на собак, не говоря уже о частых захватах их поземельной собственности и всего имущества; во-вторых, чрезмерное обложение туземцев податями и повинностями, сопровождавшееся кроме того ещё незаконными и превышавшими всякую меру поборами.

«Трудно поверить, — говорит Рихтер, — что первым поводом к обложению коренных жителей прибалтийского края податями и повинностями было обращение их в христианскую веру, а между тем это так». Немедленно по учреждении епископской кафедры на туземцев был наложен десятинный сбор в пользу церкви, который в 1211-м году был заменён сбором натурою по одной мерке хлеба в 18 кубических дюймов (почти 2 фунта ржи) с каждой крестьянской лошади. Впоследствии взималось по 10 фунтов ржи (полфунта) с каждой бороны и столько же с каждой сохи. Доныне сохранившееся слово Haken обозначало пространство земли, обложенное еженедельной конной службой крестьянина на паре лошадей.

Первоначально, однако, прибалтийские крестьяне не были лишены имущества и личных прав. Всё это случилось с течением времени и более силою обстоятельств и произвола, чем закона. Папа Григорий IX грозил ещё отлучением от церкви дворянам, лишавшим туземца личной свободы и имущества, однако ленное владение, каким пользовались дворяне в прибалтийском крае, благодаря свойственной «саксам жестокости и надменности», повлекло к полному порабощению туземных племён.

Датские дворяне вместе с приобретением земель унаследовали от рыцарей ордена все их привилегии, в том числе основанные на крепостном праве. Наряду с податями в пользу помещиков, крестьяне были обложены значительными сборами на королей. Известно, что Эрих VI для поддержания своей власти в Эстляндии установил налог с плуга, и за это в насмешку был прозван Plogpenning.

Восстание 1343 или 1344-го года, конечно, было не первым: туземцы острова Эзеля поднимались на защиту своих человеческих прав в 1241 и 1251 годах и неоднократно раньше и после того; только мятеж 1344 года принял наиболее крупные размеры и погубил наибольшее количество жизней без облегчения, однако, бедственного положения крестьян.

Как бы то ни было, основы датского владычества в Эстляндии начали колебаться: с одной стороны, грозным призраком вставала внутренняя смута, с другой стороны, не дремали внешние враги, русские и рыцари ордена меченосцев. В 1342-м году русские победили наровских немцев у села Кутели на болоте; в 1347 году псковичи взяли и сожгли посад у Ругодива (Нарвы) и тому подобное. Что касается меченосцев, то уже в 1221 году гермейстер их Альберт обращался к императору Фридриху II за помощью против датчан; Фридрих, однако, не оказал ему помощи. В 1223 году король Вальдемар II, находившийся в любовной связи с женою владетельного графа Шверинского Генриха, попался к последнему в плен и пробыл в заточении 3 года. Этим обстоятельством уже тогда хотел воспользоваться епископ Альберт Буксгевден, чтобы расширить свои владения в ущерб Дании, но это ему не удалось, ввиду встреченного им сильного сопротивления со стороны эстов. К тому же и сам Вальдемар вскоре выкупился из плена за 45 тысяч марок и встал на защиту своих эстонских владений. В 1237 году орден меченосцев соединился с прусским Тевтонским орденом, и после этого власть Дании в Эстляндии сделалась в особенности шаткой, несмотря даже на то, что в силу договора о соединении орденов, утверждённого папою Григорием IX, за Даниею укреплялись права на области Гаррию с Ревелем, Вирляндию с Везенбергом и Аллентакию с Нарвою.

При Эрихе VIII, когда Любек и графы Голштинские вместе с Генрихом Мекленбургским признали протекторат Дании, последняя снова подняла было свой престиж в Эстляндии; но этот подъём датского могущества был кратковременным.

В 1345 году, 25 января, вследствие непрочности своей власти в Эстляндии, датский король Вальдемар III уступил Нарву Ливонскому ордену (меченосцам, соединившимся с Тевтонским орденом) на 1 год с тем условием, чтобы орден защищал город в течение этого времени от внешних врагов, а затем возвратил бы его вновь Дании за 1323 рижских марки, то есть, иными словами, Вальдемар, желая сбросить с себя излишнюю обузу, как бы отдавал Нарву в аренду ордену, оставляя за собою права собственника.

В том же году Вальдемар пытался привилегиями расположить жителей города Нарвы в свою пользу. Он дал Нарве две жалованных грамоты: одну католическим церквям и духовенству, другую — бюргерам. В обеих грамотах проводилась забота об улучшении материального быта упомянутых сословий, постоянно страдавших от невзгод военного времени. Духовенству король обещал от своих щедрот стол и одежду, по сюртуку из хорошего сукна ежегодно, церковное одеяние через каждые два года и пару лошадей с прокормом для объезда новообращённых. Бюргеров Вальдемар обнадёживал в своей милости, подтвердил данные им ещё его дедом, королём Эриком, привилегии, обещал защиту их владений, полей, лугов, сенокосов, лесов, водных пространств и рыбных ловель, обеспечил за ними в особенности продажу угрей, столь обильных и теперь в Нарове. В случае опустошения города русскими, датское правительство обязывалось устроить для бюргеров лавки и дома в замке, причём ни один королевский чиновник не смел чинить им какие-либо притеснения.

Эти грамоты были последним проявлением датского владычества в Эстляндии и в Нарве. В 1347 году датский король, ввиду политических и военных затруднений, а также, как говорят, испытывая нужду в деньгах на предположенную им поездку в Иерусалим, решился продать всё герцогство Эстляндское вместе с Нарвой Ливонскому ордену за 19 тысяч кёльнских марок, то есть 270 тысяч рублей.

Хиарн рассказывает об этом следующим образом: «Наконец, король Вальдемар, несмотря на обязательство его отца на вечные времена не отчуждать принадлежащие Дании эстонские владения, продал всё, что принадлежало ему и его тестю в Эстляндии, то есть Гаррию, Вирляндию и Аллентакию, со всеми лежащими в них городами, крепостями и сёлами, Ревелем, Нарвою, Везенбергом и так далее немецкому ордену за 19000 фунтов».

За всё время датского владычества прибалтийский край представлял из себя, можно сказать, обширное поле битвы. Швеция с подвластными ей племенами делала неоднократные попытки отвоевать от новгородцев их область. В 1239 году папа Гонорий призывал крестоносцев к союзу со шведами, чтобы совокупными силами оттеснить русских от балтийского прибрежья, а с тем вместе уничтожить всякое влияние «греческого раскола», против которого католицизм боролся так же ожесточённо, как и против язычества.

Всем известна победа Александра Невского, «столь же славного в летописях России, как Арминий в истории Германии», над Биргером при устье реки Ижоры, впадающей в Неву, в 1240-м году, когда великий князь, по выражению летописи, «самому королю (то есть полководцу Биргеру) возложил печать на лицо острым своим копьём». Невское поражение приостановило завоевательные стремления шведов.

Около того же времени ливонские рыцари, овладев Псковом, покушались покорить и Новгород. Опустошив Водскую область (нынешнюю Петербургскую губернию), они захватили Лугу, Копорье, Карелию и Ижору. Папа поспешил даже приписать эти земли к Эзельскому епископству, и епископ Генрих делал уже расчёты будущим барышам в форме десятины. Но в 1242-м году снова встал Александр и, после ряда мелких побед, разбил окончательно немецкое воинство, выступившее под предводительством мейстера Валька, на льду Чудского озера. Следствием этой победы был отказ рыцарей от прежних своих завоеваний. «Что есмя зашли мечом, того ся вступаем», — заявил орден великому князю, как об этом передаёт наша летопись. Двумя своими победами — на Неве и на Чудском озере — Александр Невский спас Новгород и Россию от иноплеменников.

Однако борьба русских как со шведами, так и с орденом не прекращалась. В 1251-м году немцы подступили было ко Пскову, но были отбиты. Новгородцы, в свою очередь, предали огню и мечу земли за Наровой. Как мы видели уже выше, шведы («свеи») принимали участие при построении датчанами города на Нарове в 1256-м году, но были изгнаны за море.

Пользуясь тем, что Русь была опустошена татарами, папа Александр IV призывал рыцарей к завоеванию русских земель, суля завоевателям всевозможные блага земные и небесные. Но в 1262 году русские победили немцев у Дерпта, а в 1268 году «князь Юрий с новгородцами воевал Занаровье»: очевидно, бороться с русским воинством было не так-то легко даже и в годины бедствий, испытываемых Русью!

Немцы неоднократно подступали к Пскову, но в 1269 году были побеждены псковичами, под предводительством Ярослава Ярославича (внука Всеволода), который привёл с собой татар, и отступились от Наровы, «очень уж боялись имени татарского». Затем князь Довмонт победил немцев и при вторичном покушении их овладеть Псковом в 1299 году.

Шведы также не прекращали нападений и строили города: в 1300 году они построили город Ландскрону у устья реки Охты, но русские взяли приступом этот город, а в 1311-м году новгородцы ходили в Финляндию и предали её опустошению...

Нет надобности останавливаться на всех отдельных сражениях, происходивших на ливонских и шведских полях. Отрывочные сведения о кровопролитных битвах, когда Русь грудью отстаивала свои права и пролагала себе путь к морю, приведены нами в той уверенности, что кровавые сцены, потрясавшие прибалтийский край, не были бесследными и для города Нарвы.

Об опустошении русскими земель, лежавших за Наровою, в летописях имеются прямые указания, и некоторые из них приведены нами выше. Но и помимо того, археологические раскопки выяснили бы нам ещё очень многое, что пока остаётся неизвестным. Каждый клочок городской земли, несомненно, рядом с полуистлевшими костями, скрывает в себе обломки вооружений, обрывки одежд, куски утвари, могильные плиты и множество других предметов как военного быта, так и домашнего обихода, которые могли бы свидетельствовать о давно минувшей жизни красноречивее самых скелетов. К сожалению, правильных раскопок в Нарве ещё не производилось, и историку остаётся пользоваться только письменными историческими памятниками и тем, что сохранилось в немногих устных преданиях.

В заключение этой главы мы считаем нелишним привести один памятник из рассматриваемой эпохи, характеризующий взгляд нашего летописца, а следовательно, и многих русских людей того времени, на взаимные отношения Швеции и Руси. Памятник этот любопытен уже потому, что, вопреки приводимым в нём взглядам, Россия и Швеция долгое время — до самого Петра — враждовали друг с другом из-за земельных приобретений, пока, наконец, русский герой не заставил героя Швеции преклониться и уступить...

Мы разумеем «рукописание Магнуса, короля свейского». Начинается оно так: «Се аз Магнус, король свейский, наречённый во святом крещении Григорий, отходя сего света, пишу рукописание при своей жизни, а приказываю своим детям и своим братьям и всей земле свейской, не наступайте на Русь по крестному целованию, потому что нам не пособляется». Указав на победы Александра Невского и Андрея Александровича, король Магнус говорит, что он, нарушив крестное целование, поднялся на Русь и, хотя взял город Орехов, однако вскоре принуждён был отступить, и вот, когда он был на море, «встала буря очень сильная, что в волнах парусов не знать, и потопила рати моей многое множество у устья Наровы-реки». С того времени посыпались на Швецию разные беды, «а у меня самого (Магнуса) отнял Бог ум». Своё завещание Магнус заключает тем же воззванием, которым и начал: «а ныне приказываю — не наступайте на Русь по крестному целованию; а кто наступит, на того Бог и огонь и вода, которыми меня казнил; а всё то Бог сотворил мне ко спасению моему».

Надо думать, что всё это завещание есть лишь плод фантазии русского летописца, но оно интересно, во-первых, своею поэтическою подкладкою; во-вторых, тем, что правильно передаёт некоторые исторические факты, например, о победах Александра Невского; в-третьих, тем, что отражает на себе (как мы уже говорили) воззрение русских людей той эпохи, по которому война Руси со Швецией после побед Александра Невского была совершенно излишней, так как обоим государствам, отделённым естественной границей, оставалось лишь заботиться о целости других своих границ, и если Магнус всё-таки пошёл на Русь, то поступил крайне необдуманно, за что и потерпел наказание от самого Бога.

Под властью Ливонского ордена Нарва пробыла более 200 лет (1347-1558). К сожалению, архивные источники, проливавшие свет на эту продолжительную эпоху, утрачены во время пожаров, и особенно в 1558 году, когда выгорел почти весь город. Часть архива, а именно переписка фогта, управлявшего Нарвою от имени гермейстера, вместе с некоторыми актами уже шведских времён (переписка шведского коменданта и генерал-штатгальтера Ингерманландии и Кексгольма), впрочем, уцелела и хранилась довольно продолжительное время в Германовой башне; но затем в 1823 году весь этот богатый исторический материал был безжалостно продан на бумажную фабрику.

В настоящее время в архиве бывшего нарвского магистрата хранится лишь незначительное количество бумаг XVI столетия, но зато уцелели, по крайней мере, протоколы магистрата XVII века. В 1892-м году магистратский архив был вытребован в Ревель, но затем его снова переслали в Нарву и, с грустью надо сознаться, что прежний образцовый порядок в делах, установленный немецким историком Нарвы Ганзеном, был нарушен. Надо думать, некоторые акты остались в Ревеле, в архиве губернского правления или окружного суда; часть же рукописей, кажется, позаимствована частным немецким археологическим обществом в Нарве.

От гермейстерских времён сохранилось несколько жалованных грамот жителям Нарвы. Все эти грамоты были направлены к тому, чтобы поддержать и развить нарождавшуюся торговлю и промышленность и вознаградить мирных граждан Нарвы за вредные последствия военного времени.

Первая такая грамота относится к 1363 году. Она выдана гермейстером Вильгельмом Фримерсеном (или Фримерсгеймом). В этой грамоте он называет Нарву своим городом и наделяет её разными привилегиями, которые затем были подтверждены им в 1374 году, когда, между прочим, были определены и границы города. К Нарве была приписана деревня Вепсендорп (позднее — Вепскюль). Сами привилегии были направлены к облегчению землепашества, лесоводства, рыбного промысла, пивоварения и продажи спиртных напитков.

Затем в 1399 году гермейстер Вернер фон Брюггеней жалованною грамотою подтвердил прежние привилегии города Нарвы и увеличил её владения и доходы, приписав к ней деревни Тундердорп и Сарендорп (или Тундеркюль и Саравель). Наконец, последним актом орденского владычества в Нарве была жалованная грамота мейстера фон Галена 1552 года.

Герб города Нарвы, относящийся к эпохе правления мейстера Цизе-фон-Рутенберга (1420 г.), изображает на щите крест, а по бокам креста две дикие розы. Рыцари ордена и граждане города, утомлённые войной с её неизбежными спутниками, пожаром и разрушением, очевидно, мечтали отдохнуть. Идея священной войны с язычниками, обязанная своим возникновением эпохе крестовых походов, успела померкнуть и уступила место другой, более возвышенной идее — распространения господства путём культуры и внутренней силы христианского учения.

Во время ливонского владычества в Нарве существовала церковь на том месте, где ныне находится кафедральный собор во имя Спаса Преображения. Построение её относится ещё к датской эпохе Нарвы. Древность этой церкви доказывается находящимися под основанием её надгробными надписями, из которых некоторые восходят к началу XIV столетия. Впрочем, алтарь и новая цилиндрическая колокольня, вышиною в 24 сажени, построены уже сравнительно в позднее время.

Интересно отметить тот факт, что Спасо-Преображенский собор, в числе очень немногих городских зданий, сохранил свой древний облик. Пожары, опустошавшие Нарву в разное время, по счастливой случайности, происходили в стороне от церковного здания; даже страшный пожар 1558 г. Его не коснулся.

Ниенштедт говорит, что после битвы под Псковом, бывшей в 1502 году, когда был заключён мир между Москвою и орденом, многие из знатнейших убитых ливонцев были отправлены на родину, и в числе их — брат бабушки летописца, некто Аренд Волкенгаар. Ниенштедт прибавляет, что этот Волкенгаар был похоронен в нарвской церкви за алтарём, и что в его ещё время (то есть в начале XVII столетия, когда написана летопись) существовал памятник его предка с подобающею надписью.

Из этого свидетельства ливонской хроники Ганзен справедливо заключает, что собор не был тронут пожаром 1558 года, — ибо целость его ещё в XVII столетии удостоверена Ниенштедтом, — и что церковь существовала здесь ранее 1502 года, то есть до погребения в ней Волкенгаара. Надо заметить, впрочем, что плиты под полом церкви, относящиеся к 1314 году, уже достаточно ясно свидетельствуют о существовании её ранее 1502 года. Наконец, нелишне принять и то во внимание, что стены церкви, сложенные из местной плиты, имеют сажень толщины в основании и ¾ аршина в сводах, так что сами собою представляют достаточную защиту против огненной стихии.

Гермейстеры, направляя свои заботы к мирному преуспеянию города, не позабыли также укрепить его стеною с бойницами на случай военных действий. В летописи Германа Вартберга (конца XIV столетия) говорится, что немедленно после покупки орденом в 1347 году эстляндских владений Дании, мейстер Генрих Дуземер окружил города Ревель, Везенберг и Нарву стенами и рвами, употребив большие деньги на их укрепление и постройку башен. Старые ливонские стены, почти уже развалившиеся, сохранились в Нарве ещё до настоящего времени на крайних границах вышгорода; они теряются между вновь построенными домами, для которых послужили готовым брандмауэром (например, между домами Петрова и Гугина).

В городских стенах были проложены каменные ворота с затворами. Одни ворота вели со стороны так называемого «нового города» (Neustadt) в главную улицу Нарвы. В старых актах они назывались то «городскими» (Stadtthor), то «тёмными» (Dunkelpforte), то «скотскими» (Karripforte), ибо через них прогонялся скот в поле. Другие ворота под названием «тёмных», «малых береговых» (kleine Strandpforte), а впоследствии «мясничьих» (Fleischerpforte), находились у реки при входе в нынешний «тёмный сад»; мясничьими они были названы русским населением, потому что около них русские мясники имели свои лавки. Наконец, третьи ворота вели из замка в Юальское поле.

До 1746 года сохранялся камень, вынутый из вышеупомянутых главных городских ворот, с двумя старинными гербами и с надписью: «Dieser Stein ward gehauen da man schrieb 1556» (Этот камень был высечен, когда писали 1556). Камень этот, по постановлению городского совета от 13 июня 1746 года, хранился в биржевом зале, но затем, по невежеству каменщиков, а вернее, вследствие нерадения отцов города, был сломан и застроен, неизвестно в какое здание, и только благодаря сохранившемуся описанию этого камня, составленному нарвским ратсгером Франком фон Франкенбергом, мы можем установить дату построения или перестройки ворот, из которых он вынут.

Усиливавшееся могущество Ливонского ордена не давало покоя русским князьям. Мало того, что враги отрезали от русских Балтийское море, они ещё неоднократно обнаруживали стремление расширить свои владения далее на восток. Битвы, происходившие между враждующими сторонами, долгое время не влекли за собою крупных территориальных изменений.

Псковская летопись говорит о построении немцами в 1348 году городка над Наровою, против исада псковского, и прибавляет, что псковичи, поднявшись всею своею волостью, под предводительством посадника Ивана, двинулись на ладьях и конях к вновь построенному городу и выжгли в нём жителей, а тех, которые бежали из города, изрубили мечами. Очевидно, это был Нейшлот, впоследствии названный русскими Сыренцем.

В 1407 году псковичи с князем Константином ходили за Нарову к немецкому городу Порху и завоевали его, но потом были отбиты подоспевшим с рыцарями гермейстером ордена.

В 1420 году новгородцы съехались с представителями Ливонского ордена на берегу реки Наровы. С ливонской стороны были магистр Зейферт, ландмаршал Вальрабе, ревельский командор Дитрих и венденский фогт Иоанн; с русской стороны были высланы на съезд наместник московский князь Фёдор Патрикеевич, два посадника и три боярина. Затем договорная запись была отправлена в Новгород, куда приезжали феллинский командор Госвин и нарвский фогт также Госвин.

Мир был утверждён на древних условиях времён Александра Невского, победителя ливонцев, из чего можно заключить, что и позднейшие русские победы были внушительны для Ливонии. В договоре было сказано, что река Нарова должна служить границею новгородских и орденских владений; немцы не могли на другой стороне её рубить лес, косить сено и тому подобное; не должны пропускать из Выборга и Ревеля хлеб сухим путём в Россию, а также и шведское войско; русским купцам выговаривалось право свободного въезда и торговли в Ливонии.

Мир этот, однако, вскоре же был нарушен, и поводом к тому было следующее обстоятельство. В 1438 году принц Клевский Эбергард ездил через Россию в Палестину. Гермейстер ордена, принявший юного принца под своё покровительство, просил новгородского князя (Юрия) оказать путешественнику достойное его гостеприимство. Между тем, возвратившись в Ливонию через Нарву, Эбергард жаловался магистру, что русские не только не приняли его, как было должно, но, напротив, нанесли ему целый ряд оскорблений. Магистр ордена Финке фон Оберберген открыл военные действия против России и выслал новгородского посла из Ливонии, раздев его донага. Магистр мстил этим не только за оскорбление принца Клевского, но и за многие другие обиды, «которые причиняли немцам беспокойные и наглые русские, всегда охотно грабящие чужую собственность и ещё жалующиеся после». Орденские войска разбили русских у Ямы (Ямбурга) и разорили земли Водскую, Ижорскую и по Неве. Магистр требовал от новгородцев всего берега Наровы с островом. Его требования, однако, не были уважены. Напротив, новгородцы опустошили ливонские владения за Наровою.

Затем в 1444 году русские ходили за Нарову с князем Иваном Владимировичем, сожгли предместья Нарвы до Пудожни и прошли по Нарове до Чудского озера.

Убедившись в невозможности одними собственными силами сломить русских, магистр Оберберген обратился за помощью к великому магистру Прусского ордена. Этот, в свою очередь, посоветовал заключить союз с датским королём Христофором. Впрочем, великий магистр всё-таки стоял скорее за мир с новгородцами.

В 1447 году союз Ливонии с датским королём был заключён, и тогда же примкнул к ним и прусский магистр. На снаряжение войска в Пруссии, с разрешения папы Николая V, были употреблены деньги, собиравшиеся за так называемые разрешительные от грехов грамоты (Ablass-Geld). Интересно, что папа разрешил ⅔ этих Ablass-Geld употребить на войну с русскими, а ⅓ — на войну с турками в Венгрии. Когда союзные войска двинулись на Русь, во многих прусских церквах служили обедни Пресвятой Деве Марии о счастливом успехе христианского оружия против язычников (contra paganos) новгородских и союзников их московитов, волохов и татар.

Собранное Прусским орденом войско было отправлено к Нарве частью морем, из Данцига, частью сухим путём, из Мемеля. Вместе с пехотою и конницею прибыли к порубежной реке Нарове и пушкари с рыцарем Генрихом, изучившим употребление новых огнестрельных орудий. Этот поход «contra paganos» окончился полною неудачею. Союзники частью были перебиты новгородцами, частью забраны в плен. Многие гданьские (данцигские) корабли были потоплены в Нарове и на море; четыре князя попали в плен. Ливонский орден просил мира у новгородцев, который и был заключён в том же 1448 году на 25 лет, на съезде у реки Наровы. От этого мира выиграли псковичи, так как им «они, поганые, возвратили со стыдом все старины псковские».

Однако в те времена договоры, скреплённые «крестным целованием», нарушались очень быстро. Первые нарушили мир ливонцы около 1459 года. Они ездили за Нарову в Березовскую волость и сожгли 42 двора, а на Нарове ограбили псковское судно. Псковичи, под начальством князя Чарторыйского, победителя союзных войск в 1448 году, опустошили за это немецкую землю на пространстве 70 вёрст кругом. В 1464-м году новгородцы подступали к Ругодиву (Нарве), а в 1471-м году сожгли «Новое село» на Нарове.

В том же году происходили новые переговоры в Нарве, причём магистр требовал некоторых земель у Пскова, но ему было отказано, и битвы продолжались. В 1473 году воеводы Ивана Васильевича «ходили за Ругодив и немцев побили ругодивцев, а иных изрубили, иных руками взяли». В 1481 году русские у города Каркуса многих убили и взяли в плен «немцев и немок, чуди и чудок, и малых ребят, и нет числа». Наконец, в 1482 году, когда вся немецкая земля «была не в опаске, без страха и без боязни поганые жили, пива многие варили, не чаяли на себя пагубы», русские снова опустошили Ливонию.

Заключённым после того в Нарве десятилетним перемирием Иоанн III воспользовался для упрочения своих границ посредством укрепления порубежных городов и постройки новых крепостей. В 1492 году он соорудил новую русскую крепость, или «детинец», на правом берегу Наровы, на Девичьей горе, как раз напротив орденского укрепления.

Девичья гора, выбранная для этой цели Иваном III, получила своё наименование от старинного обычая русских девушек собираться здесь на Фоминой неделе и устраивать игрища и хороводы, на которых обыкновенно происходило и сватовство. Уголок для любовных дел был действительно уютный и поэтический, но, разумеется, великому князю в то время было не до мирной поэзии: необходимо было отстаивать свои права и, сколько возможно, стремиться к их расширению. И вот на том месте, где прежде раздавались звонкие девичьи голоса, возникло грозное укрепление и зазвучали воинские трубы. По имени Ивана III, крепость получила название Ивангород.

О построении Ивангорода наши летописи свидетельствуют следующим образом:

Новгородская летопись говорит: «Той же весной (7000=1492) повелением великого князя Ивана Васильевича, заложили город каменный на немецком рубеже против Ругодива, города немецкого, на реке на Нарове, на Девичьей горе, на слуде, четырёхугольный, и нарёк имя ему Иван-град, в своё имя».

Во второй новгородской летописи говорится просто: «В лето 7000 князь великий Иван велел город ставить против Ругодива».

В прибавлении к псковским летописям помещено интересное сказание о прежнем пришествии немецком и нынешнем на новгородскую землю, и о нашествии «богомерзкого короля Густафа с погаными латинами» на русскую землю, и об их клятве. Отрывок начинается порицанием шведов как народа «не славного и неведомого, грубого и немудрого», которого «и доныне во всех их западных странах гнушаются». Затем сообщается, что «князь некий от иной земли» начал владеть ими, причём «начал сей свейский князец разбоем кормиться и богатеть, разбивая на море ходящих кораблей». И, наконец, сказитель повествует о построении Ивангорода: «В лето 7000 начали поганые те свейские немцы клятву свою нарушать и приходить на новгородскую землю и христиан пленить, и прислал благоверный великий князь Иван Васильевич всея Руси воевод своих и повелел поставить на рубеже близ моря Варяжского на устье Наровы реки в своё имя Ивангород». «И оттоле, — заключает автор, — перестали немцы ходить на Русь, только ливонские немцы часто приходили на псковскую землю».

Воскресенская летопись о построении крепости говорит так: «Той же весны (7000 г.), повелением великого князя Ивана Васильевича всея Руси, заложили град» и так далее, совершенно одинаково с четвёртой новгородской летописью.

В ливонских летописях о начале Ивангорода имеются следующие известия.

Рюссов повествует об этом так: «В 1492 году Иван Васильевич, великий князь московский, начал строить крепость Ивангород, по-немецки «русскую Нарву», на ливонской границе. И крепость эта, будучи начата на праздник Божьего Тела, была чрезвычайно быстро окончена в то же лето к Успению Пресвятой Богородицы, со многими высокими башнями и крепкими стенами». Судя по приведённому отрывку, Ивангород был построен всего в два с небольшим месяца: работа, как видно, кипела, и удивительнее всего то, что орден, отделённый лишь течением реки Наровы, дал возможность своему заклятому врагу создать в лице новой крепости оплот для защиты и для дальнейших завоеваний... Впрочем, Ивангород построен в отсутствие гермейстера из Нарвы и за год до окончания десятилетнего перемирия между Москвою и орденом, заключённого в 1483 году. Затем Рюссов продолжает: «И после того времени, как замок был готов, христиане в Ливонии, а в особенности жители Нарвы, должны были терпеть оттуда много поруганий и насмешек, потому что русские из нового замка, Ивангорода, и во время перемирия стреляли в ливонскую Нарву так много и часто, как им было угодно, и убили много знатных особ, именно Иоанна Мейнингенского, бургомистра в Нарве, и многих других. А когда к ним послали спросить, по какой причине они это делают, то они не знали, какими бы только насмешками и издевательством принять тех послов, и творили всевозможные шутки, какие только могли придумать, над жителями Нарвы, — всё это написать неприлично».

Ниенштедт о построении Ивангорода делает лишь краткое упоминание: «Московит выстроил в 1492 году крепкий замок на другой стороне Наровы, на самом берегу, как раз против Нарвы, так что из нарвского замка почти можно было перекинуть через реку в город камень».

В формуляре Ивангородской крепости значится: «По воле великого князя Иоанна Васильевича III в 1492 году построен Ивангород, крепкий замок, с тройною к реке стеною, высокими зубчатыми башнями, подземными и подводными ходами, на ингерманландском, или нарвском правом берегу Наровы, против вышгорода, или старого города, на высокой плитослоенной горе, называемой Девичьею. Построение начато выписанными из лучших краёв мастерами в день св. Троицы, а окончено в день Успения Пресвятой Богородицы».

По изустному преданию, сохранившемуся среди нарвских старожилов и сходному с легендою о построении Карфагена, обстоятельства возникновения крепости на Девичьей горе были следующие. Русский и швед на Нарове часто воевали (ливонцы смешиваются со шведами: искажение, свойственное большинству изустных преданий!). Царь (тогда ещё не существовало этого титула) выговорил у шведов кусок земли по левому берегу Наровы величиною в конскую шкуру и приказал разрезать шкуру на узкие ремни, скрепить их вместе и отмежевать от шведских владений площадь, которую упомянутая мера в состоянии была ограничить. Этим русский, конечно, перехитрил шведа. Выстроив на приобретённом таким путём месте сильную крепость, русский соорудил на всякий случай тайный ход между этою крепостью и соседнею шведскою (по другому преданию, приводимому ниже, ход под рекой был устроен рыцарем Беренгауптом); затем запрудил Нарову с южной стороны вновь возведённой крепости и направил воды её по новому руслу, между русскою и шведскою крепостями, где для того было подходящее место, ибо плита для постройки крепости ломалась тут же, и таким образом упомянутый секретный ход, выломанный русскими в дне нового протока и, конечно, подобающим образом крытый сверху, остался под водою. В нём, говорят, позднее, именно при взятии Нарвы Петром Великим, шведы, узнавшие как-то о существовании этого прохода, и русские встретились и дрались отчаянно за шумевшую над их головами прекрасную Нарову... Ход этот недавно ещё существовал, и проходящим там, как рассказывают, являлись разные видения... До сегодня крепость Ивангород называется эстами «Hobuse naha linn», что в буквальном переводе значит «город лошадиной шкуры».

Необходимо заметить, что приведённое предание сильно грешит вообще против исторической истины. В то время, когда строился Ивангород, как мы видели из изложенных выше исторических указаний, между русскою и ливонскою крепостями протекала уже Нарова, так что русским не было надобности запруживать её у южной стороны Ивангорода. Очень может быть, что река Нарова в былое время, очень отдалённое (только отнюдь не в конце XV столетия, когда построен Ивангород), имела иное течение, чем теперь; в былые времена она действительно протекала по ложбине, находящейся за Ивангородом, но при построении сего последнего Нарова, несомненно, разделяла уже две враждебных крепости, как об этом свидетельствует известный барон Герберштейн, и как мы видели из вышеприведённых летописных указаний. Изложенное предание сложилось, вероятно, уже в XVII столетии, когда в Эстляндии утвердились шведы, и когда из памяти народной успело изгладиться воспоминание о бывших соседях ливонцах. Поэтому то, касаясь событий времён Ливонского ордена, предание смешивает рыцарей со шведами: швед в то время был врагом, и все бывшие враги в глазах простого народа отождествлялись с ним...

Существует ещё предание, связанное с построением Ивангорода, излагаемое г. Де ла Мотрэ в описании путешествия его по Пруссии, России и Польше (1732 г.). Предание это заключается в том, что, по приказанию Ивана III, польский архитектор, по рисунку которого выстроена эта крепость, был ослеплён, чтобы он не мог построить такой же крепости неприятелям, или, вернее, чтобы не поведал им её плана.

В самом непродолжительном времени после построения, Ивангород вместе с другими городами и поселениями был внесён в переписную оброчную книгу Шелонской пятины за 1498 год. Из этой книги мы почерпаем некоторые сведения о только что возникшей русской крепости. «Ивангород на реке на Нарове, — значится здесь, — против Гдова» (своеобразная точность: Ивангород отстоит от Гдова почти на 50 вёрст!). Внутри города церковь Никола Святый, да двор наместничий. Затем следует перечень жителей, из которого узнаём, что священником в Ивангороде в то время был Иван Никольский. Это был, надо думать, первый священник в новосозданной крепости. Русские проживали как в самом Ивангороде, так и «на подоле», то есть в предместье (по направлению к нынешнему ивангородскому форштадту). Всех дворов в Ивангороде и «за городом на посаде» было 165, а жителей — 198. Ивангородцам принадлежала рыбная ловля на Нарове на 30 колов. У подножия крепости, на берегу Наровы, где теперь лесопильный завод г. Зиновьева, как видно из других источников, находилось и первое православное кладбище.

К Ивангороду были приписаны деревни: Тявзино и Заханье, а кроме того в Ивангородском уезде «на устье Наровы и Росоны у моря» числилось «великого князя село Наровское». В нём было 62 двора и 71 человек жителей. Впрочем, великому князю принадлежала в селе треть, с которой собирал доходы ямской наместник, а «два жеребья» (то есть остальные две трети) принадлежали «своеземцам», то есть частным собственникам. Упомянутые географические названия деревень сохранились и поныне.

Церковь во имя св. Николая Чудотворца, о которой говорится в означенной оброчной книге, по преданию, построена Иваном III в течение суток, отчего она называлась «обыденною». Можно думать, что церковь или часовня существовала на Девичьей горе ещё до построения крепости, так как у крестьян и теперь водится исконный обычай устраивать гулянья и хороводы именно около приходских церквей с их погостами. Иван III мог расширить прежнее церковное здание, или же вместо прежней деревянной построить каменную церковь.

Церковь эта в реставрированном виде до сих пор ещё существует в Ивангородской крепости, но в ней уже давно не происходит богослужений, и она сохраняется лишь как памятник стародавних времён.

Путешествия в Россию барона Герберштейна, о котором выше упомянуто, относятся к началу XVI столетия (1517 и 1526 г.), то есть немного спустя по сооружении Ивангорода. Герберштейн ездил по поручению императоров Максимилиана и Карла V с дипломатическими делами (для примирения великого князя Василия Иоанновича с Польшею и для устройства брака между польским королём Сигизмундом и родственницей императорского дома, принцессой Боной). Собственно дипломатическая миссия Герберштейна для нас не интересна. К тому же она сопровождалась неудачей. Всё, чего достиг Герберштейн, — это было заключение перемирия на 6 лет между Россиею и Польшей. Для нас эти путешествия Герберштейна важны по тем запискам, которые он составил о России, о её городах, внешнем благоустройстве и внутреннем быте русских того времени. Между прочим, он описал и Ивангород с окрестностями. Описание это любопытно, как свидетельство очевидца, и мы, пользуясь краткостью, приведём его целиком.

«Крепость Ивангород, — повествует Герберштейн, — выстроена из камня у берега реки Наровы Иоанном Васильевичем, от которого она и получила своё имя. Там же на противоположном берегу стоит ливонская крепость, получившая название от реки Наровы. Между этими двумя крепостями протекает река Нарова и новгородские владения отделяет от ливонских. Судоходная река Нарова вытекает из того озера, которое русские называют Чудским или Чудиным, латины же — Бицис или Пелась, а германцы — Пейфюс. Оно принимает в себя две реки: Плесковию и Великую, которая идёт с юга и протекает через город Опочку, оставив Псков вправо. Плавание между Псковом и Балтийским морем было бы легко, если бы не были тому препятствием пороги недалеко от Ивангорода и Нарвы».

Вновь построенная крепость, очевидно, не могла нравиться ливонцам; она была для них бельмом на глазу. Они назвали её eine Trutz Narwa («в пику Нарве»). Вследствие построения русской крепости, в Нарве было стеснено рыболовство и упала торговля. Из декретов орденского гермейстера Вальтера фон Плеттенберга, изданных в разное время, узнаём, что нарвцы принуждены были ловить рыбу в открытом море, или же в устье Наровы, и что окрестные крестьяне стали возить свои продукты не в Нарву, а в Ивангород. Швеции, издавна притязавшей на Эстляндию, Ивангород также не пришёлся по вкусу. Плеттенберг, знаменитейший полководец того времени, заключил союз с администратором Швеции Стеном Стуре, как бы в противовес союзу между великим князем московским Иваном III и Иоанном датским, заключённому в 1493 г. В Нарве.

В 1496 году двухтысячное шведское войско, приплывшее по Балтийскому морю и Нарове из Стокгольма под предводительством Стен Стура, обложило Ивангород. Семьдесят шведских кораблей, нагруженных огнестрельными снарядами, расположились по Нарове и открыли канонаду. Князь Юрий Бабич, комендант Ивангорода, испугавшись усовершенствованных шведских пушек, от действия которых начали гореть дома, бросил крепость на произвол судьбы, а находившиеся недалеко от Ивангорода воеводы Иван Брюхо и Гундоров не оказали осаждённому городу никакой помощи. Не мудрено после этого, что победа далась шведам почти без всяких потерь с их стороны: они взяли приступом Ивангород, оставленный его защитниками. В это время, однако, в Швеции происходили внутренние смуты. Поэтому шведский полководец отзывался на родину и, не надеясь, по отдалённости, удержать за собою завоёванную русскую крепость, он предлагал её за деньги Ливонскому ордену, но орден весьма безрассудно отказался от сделки, и шведы, разорив Ивангород, отплыли на родину, увозя с собою 300 пленных. Русские же снова заняли пострадавшую от шведов крепость и принялись за её исправление и укрепление.

Затем опять начинается целый ряд сражений русских с ливонцами, и не одну сотню трупов унесла Нарова в море. Ивангород стоял лицом к лицу с Нарвою. Завоевать её и оттеснить немцев за море сделалось заветною мечтою русских. На Ивангороде лежала миссия выполнить эту задачу, и он самоотверженно делал попытки к её осуществлению. Дело затормозилось, однако, благодаря тому, что во главе ордена стоял мужественный и талантливый гермейстер Вальтер фон Плеттенберг. Он отражал все нападения русских и сам одерживал над ними победы.

В 1501 году русские одержали большую победу над войсками ордена близ Гельмета (Лифляндской губ.), так что у врагов не осталось даже «вестоноши», который бы поведал своим о поражении. «Не саблями светлыми рубили их, — говорит наша летопись, — но били их московичи и татары, как свиней, шестопёрами, и пошли мимо Юрьев и Ругодив к Ивангороду». О кровавых столкновениях под Нарвой, повлекших дальнейшую борьбу с Плеттенбергом, свидетельствует и ливонская хроника Рюссова: «Когда русский совершенно был склонен к войне, — говорится здесь, — он показал свою враждебность пожарами, грабежами и убийствами не только вокруг Нарвы, но и в епископстве Рижском, Дерпте и других местах на 70 миль в окружности»... В 1502 году счастье перешло на сторону Ливонии: Плеттенберг одержал победу над русскими при Пскове, хотя и сам понёс значительные потери. В том же году ливонцы разорили ивангородское предместье, причём погиб и воевода ивангородский Лобан Колычев, а с ним 200 латников (из всего числа 1600). Немцы гнались за бегущими до города Ямы, но затем вернулись «от усталости».

Перемирие, заключённое в 1503 году на 6 лет, приостановило военные действия между орденом и Москвою, и война уже не возобновлялась более 50 лет, так как, по окончании срока, в 1509 году мир был продолжен ещё на 14 лет, затем в 1521 году — на 10 лет, наконец, в 1535 году — ещё на 17 лет. Условия мира заключались в том, что река Нарова, как и прежде, признавалась границею между русскими и ливонскими владениями; договаривающиеся стороны обязывались покровительствовать торговле иноземцев даже во время войны, не казнить русских в Ливонии и ливонцев в России без ведома их правительств, немцы обещали беречь церкви и жилища русские в своих городах; кроме того, ещё на основании трактата 1503 года епископ Дерптский от имени магистра обязался платить Москве старинную дань, так как Юрьев, основанный Ярославом, считался древнею русскою вотчиною. Как увидим ниже, неплатёж ливонцами этой дани послужил поводом к новой войне, повлекшей падение ордена, над которым сбылись заключительные слова договора 1535 года: «а кто преступит клятву, на того Бог и клятва, мор, глад, огонь и меч».

Итак, с 1503 года Нарва, в числе других земель и городов, залитых кровью и засыпанных пожарным пеплом, снова вступила в период мирного существования. Но приготовления к войне как с той, так и с другой стороны не прекращались. Приготовления эти собственно в Нарве выразились построением преемником Плеттенберга, Германом фон Брюггенеем, высокой четырёхугольной башни, существующей и доселе под названием Langer Hermann. Из этой башни была видна, как на ладони, внутренность крепости Ивангорода. Брюггеней, очевидно, к тому и стремился, чтобы постоянно видеть, что делают русские. Однако, при всех своих преимуществах, этот каменный гигант, Langer Hermann, наделённый тысячью глаз и одетый в непроницаемые доспехи, не устоял против плохо вооружённого, но великого духом русского витязя.

Мы считаем нелишним привести здесь предание, связанное с этой башней и её замком, тем более что оно отлично рисует характер воинственной эпохи, к которой относится. По преданию, в замке жил в ливонские времена рыцарь Индрик фон Беренгаупт вместе с красавицей женой и малолетним сыном. Во время одного из нападений русские проникли в самый замок рыцаря. Бурною волной, с жаждою крови и добычи, рассыпались они по покоям замка и достигли, наконец, комнаты, где скрывалась жена рыцаря с сыном. Предводитель русских, ослеплённый красотою представшей его глазам женщины, приказал своим воинам взять её живою и увести в русский лагерь. Но рыцарь Беренгаупт заслонил собою свою супругу и отчаянно защищал её. Наконец, видя, что силы его истощаются, а русские могут ежеминутно вырвать у него то, что было для него дороже всего на свете, он в отчаянии прибег к последнему кровавому средству: он собственным мечом зарубил свою жену. В это время подожжённый замок начал наполняться чадом, и русские бросились к выходу, увлекая за собою сына Беренгаупта, его единственное утешение. Несчастный владелец замка также вышел из горевшего здания.

Оставшись одиноким на свете, Беренгаупт поклялся жестоко отомстить врагам, разбившим его жизнь. Он задался колоссальною мыслью вырыть подземный ход под Наровою, из Нарвы в Ивангород, чтобы таким путём врасплох напасть на врагов и перебить их всех до последнего.

После процедуры средневековых обрядов, с благословения духовенства, Беренгаупт, в траурном одеянии, при пении реквиема, спустился в сопровождении двух верных слуг в подземелье. Над ямой был повешен колокол, и страже было приказано при первом его звуке тащить верёвку с доскою, на которой был опущен Беренгаупт со своими спутниками. Каждый день аккуратно в подземелье опускались пища и питьё для поддержания жизни добровольных узников.

По прошествии 30 лет Беренгаупт, лишившийся уже обоих своих верных слуг, умерших в подземелье, по звуку колокола, поднят был, наконец, на свет Божий. Из некогда цветущего рыцаря он превратился в сгорбленного, седого и полуслепого старика, но он был радостен, так как достигал своей цели. Накануне решительного нападения на русских он отважился один проникнуть в Ивангород, чтобы разузнать, куда вернее сделать натиск, главное же, чтобы увести своего сына, ради которого он подвергся стольким лишениям. Поздно ночью проник Беренгаупт в русский город и после многих усилий ему удалось разыскать сына, превратившегося уже в стройного, красивого мужчину.

Свидание с сыном было, однако, последним тягостным ударом судьбы для рыцаря: сын отказался следовать за отцом и сообщил ему, что он воспитан в русской вере и пылает любовью к русской боярышне, с которой желает соединиться браком. Никакие увещания отца не могли сломить упорство сына: любовь победила жалость к старику, пожертвовавшему собою для спасения из плена своего любимого детища; любовь же стёрла в пленнике всякое воспоминание о родной Ливонии. Заклеймив отступника пощёчиной, Беренгаупт удалился, ещё более готовый к беспощадному мщению. Толпа ливонцев, вооружённых с ног до головы, предводимая Беренгауптом, при тусклом мерцании факелов, вступила в подземелье. Не доходя, однако, до середины подземного хода, путники услышали шум приближающихся с противоположной стороны шагов, бряцанье оружия и говор множества людей. Это шли русские, отыскавшие на своей стороне вход в туннель. Впереди русских шёл сын Беренгаупта. Когда отряды сошлись, отец яростно замахнулся на изменника, но сам пал под ударом сыновнего меча. В это время напором воды прорвало слой земли, отделявший подземный ход от реки, и волны залили всё подземелье, заживо похоронив в нём сражавшихся. По преданию, у входа в подземелье в бурные ночи стража, караулившая замок, часто слышала протяжные стоны: то стонала душа отцеубийцы, не находившая себе покоя.

Замок Langer Hermann существует со своею башнею по настоящее время. Впрочем, башня эта прежде была несколько ниже, чем теперь, так как на ней до 1786 года не было нынешней четырёхугольной деревянной вышки. Башня замка возвышается над уровнем воды на 34, а над поверхностью холма, на котором она расположена, — на 24 сажени. Она построена в 6 ярусов настолько прочно, что железо не откалывает скрепляющего плиту цемента. 60 каменных и 183 деревянных ступени ведут на её вершину. В замке сохранилась глубокая, до уровня Наровы, цистерна. Кроме того, в разных местах уцелело много старых погребов. В одном из таких погребов в 1835 году нашли до 2 тысяч лат и шлемов. В замке жили сначала рыцари, потом шведские губернаторы, затем некоторое время русские коменданты; теперь же здесь расположены казармы квартирующего в Нарве Печорского полка.

В 1553-м году истёк срок перемирия, заключённого между Плеттенбергом и Иваном III. Ливонский орден за 50 лет мира успел позабыть о своих былых доблестях. Вместе с упадком нравственности у рыцарей, предававшихся лишь пирам и всевозможным удовольствиям, между самыми представителями власти ордена начались междоусобия. Магистр Фюрстенберг захватил архиепископа Рижского, маркграфа Вильгельма, и освободил его лишь по требованию короля Августа.

Вообще, уже начиная с XIII столетия, в Ливонии не прекращалась внутренняя борьба двух элементов: епископа и ордена. Орден желал сбросить с себя всякую зависимость от епископа Рижского. С течением времени к двум враждующим партиям присоединились ещё две: города (особенно Рига) и дворянство, искавшие самостоятельности. Таким образом, уже в самом организме Ливонии, в борьбе составных её элементов, заключался источник её разложения. «Пока две собаки (рижский епископ и магистр) грызлись из-за кости, — как выражается один любекский современный писатель, — пришла третья и завладела ею». Упадок нравов и некоторые внешние обстоятельства только ускорили гибель ордена.

Об упадке нравственности в ливонских владениях князь Курбский повествует следующим образом: «Там земля зело была богатая, и жители в ней были так горды зело, что и веры христианской отступили, и обычаев и дел добрых праотцев своих (намёк на распространение лютеранства в Ливонии), но удалились и ринулись все к широкому и пространному пути, то есть к пьянству многому и невоздержанию, и к долгому спанию и ленивству, к неправдам и кровопролитию междоусобному, как есть обычай, из-за злых догматов таковым и делам последовать. И ради этого, мню, — прибавляет Курбский, — и не допустил им Бог быть в покое и в долготу дней владеть отчинами своими».

Россия между тем, начиная с Иоанна III, постепенно усиливала своё могущество. Приобретая новых союзников и примиряясь со старинными врагами, она грозно напирала на рубеж ливонских владений. В 1517 году великий князь Василий Иоаннович возобновил договор с датским королём Христианом II воевать общими силами против внешних врагов, преимущественно Швеции и Польши. Тем же самым договором была урегулирована торговля между Данией и Россией, и датчанам было разрешено построить двор и кирху в Ивангороде; кроме того, датчанам отводились избы в деревне Уваге, около Ивангорода, и в Новгороде.

Заручаясь на случай войны союзниками, великие князья не забывали развивать и свои собственные военные силы. Москва, централизуя в своих руках верховную власть, сознавала, что лучшим средством к поддержанию этой власти как в отношении внутренних соперников, не мирившихся с духом единовластия, — Новгорода и Пскова, — так и в отношении внешних врагов, было учреждение надёжного войска.

С усилением московских князей народ в полном своём составе перестаёт быть войском. Взамен того воинская повинность делается специальным делом некоторых разрядов лиц, обязанных служить с поместий и пашен. Войска получают некоторую организацию, и вместо прежней системы содержания их грабежом неприятельских стран или средствами мирных граждан, обязанных отводить постой и давать корм солдатам, вводится система вооружения и содержания полков на счёт казны. Ко времени Ивана Васильевича Грозного относится образование в московском государстве постоянных стрелецких полков, прототипом которых были прежние «пищальники». По границам своего государства, особенно на севере и юге, московские князья расставляли дозорных людей, наделённых землёю, которые при первом же приближении неприятеля к границам должны были немедленно сообщать об этом в Москву.

Предвидя войну с Ливонским орденом, исконным соперником России в обладании берегами Балтийского моря, Иван Грозный готовился к этой войне. Конечно, прежде всего следовало обратить внимание на пограничные с Ливонией крепости. Ивангород, отделённый только течением реки Наровы от ливонского замка и поставленный лицом к лицу с сильной Нарвою, был предметом особой заботливости со стороны московского правительства. Одновременно с починкою и укреплением этого передового пункта русского государства, Иоанн Васильевич принимал меры к снабжению Ивангорода достаточным количеством военных припасов, а также об усилении состава находившегося в нём гарнизона.

В 1555-м году, 17 ноября, в Ивангород был послан воеводою Михаил Годунов, которому предписывалось «дела нашего беречь»; при этом в царской грамоте было оговорено, что до прибытия Годунова на место служения следовало назначить временно воеводою какое-либо другое лицо, так как обстоятельства требовали особой бдительности со стороны начальства и защитников крепости. Затем забота царя об усилении Ивангорода выразилась грамотою от 18 января 1556 года новгородским дьякам Фёдору Еремееву и Казарину Дубровскому о выборе пушкарей и пищальников на службу в эту порубежную крепость.

Грамота была следующего содержания: «От царя и великого князя Ивана Васильевича всея России в нашу отчину в Великий Новгород... Писали мы прежде сего на Ивангород к Никите Шереметеву и велели ему на Ивангороде прибрать из старых, из отставных пушкарей и пищальников гораздых стрельцов по большому наряду восемьдесят два человека, а не будет столько в Ивангороде пушкарей... (то дополнить из Новгорода).... И ныне писал к нам с Ивангорода воевода наш Михаил Васильевич Годунов, что на Ивангороде пушкарей и пищальников сорок шесть человек, а наряду городового много... Как к вам сия наша грамота придёт, и вы бы в тот час по первой нашей грамоте прибрали в Великом Новгороде и на Ивангороде пушкарей и пищальников по большому наряду восемьдесят два человека, да и к целованию бы вы их привели и поруки по них с записями в нашей службе поимали, что им с Ивангорода не отъезжать никуда, да и жалованье бы вы им наше дали по нашему нынешнему уложению и по прежней нашей грамоте».

Наконец, в 1557 году Иоанн Васильевич, с целью закрыть Наровское устье для вражеских кораблей, приказал князю Шестунову построить крепость с пристанью у самого впадения реки Наровы в Финский залив. К июлю месяцу новое укрепление, благодаря энергии князя Шестунова и его помощников Петра Петрова и Ивана Выродкова, было закончено и снабжено необходимым количеством военных припасов.

Ливонский орден, не желая войны, уже в 1553 году отправил в Москву посольство, имевшее целью договориться о продолжении перемирия. В посольстве были Бокгорст, Гротгузен, Врангель и др. Окольничий Алексей Адашев, уполномоченный для переговоров с послами, заявил, что русские не могут согласиться на мир до тех пор, пока им не будет выплачена подать, наложенная на орден при Плеттенберге. Послы отвечали, что они не знают, о какой подати им говорят, так как в грамотах своих и государственных актах не нашли указаний на то, чтобы орден обязался выплачивать России какую бы то ни было дань. Ввиду того, однако, что Иоанн угрожал немедленною войною, епископ Дерптский, извещённый послами о безуспешности переговоров, принял на себя обязательство платить России ежегодно по марке с каждого приписанного к Дерптской епископии и, кроме того, в течение трёх лет выплатить недоимку, скопившуюся за 50 лет со времени заключения русскими договора с Плеттенбергом. Сверх того, орден дал обещание не помогать польскому королю и не препятствовать ввозу в Россию товаров, за исключением панцирей, шлемов и вообще боевых принадлежностей.

Представители орденской власти долгое время не хотели подписать грамоту дерптского епископа и, чтобы выгадать время, просили русского полномочного посла Терпигорева, отправленного за грамотою в Лифляндию, подождать согласия римского папы. После долгих бесплодных попыток затормозить дело, ливонцы, наконец, подписали грамоту, и Терпигорев, вручая драгоценный акт слуге, сказал с шуткою, осуществившеюся впоследствии на деле:

«Смотри, береги мне и откармливай этого телёнка, чтобы он вырос и разжирел!».

Действительно, как читатель увидит ниже, права русских в Ливонии при Иване Грозном, хотя и временно, достигли значительного расширения. Договорный акт был завёрнут в шёлковую ткань и положен в ларец, обитый сукном.

Исследование профессора Форстена по поводу дани, которой требовал от Ливонии Иоанн Грозный, привело к следующим данным. Около Нейгауза, на границе с Россией, ливонцы имели несколько сот пчельников, из-за которых неоднократно происходили столкновения с псковичами. Чтобы положить конец спорам, ливонцы вошли в соглашение с русскими: последние обещали их не беспокоить, взамен чего получали ежегодную дань в 5 пудов мёду. Столкновения, однако, продолжались. Ливонцы неаккуратно выплачивали дань, а русские понемногу оттягивали к себе спорную полосу земли (в 6 миль). Иоанн имел в виду именно этот медовый сбор, но он расширил свои требования, домогаясь «десятины истинной веры», и притом не от одной Дерптской области (которая платила медовой сбор), но от всей Ливонии. К сожалению, автор основывается лишь на иноземных источниках; русские же источники утверждают, что дань на земли, перешедшие к Ливонии, была наложена, как на издревле русскую вотчину, ещё при Ярославе Мудром. На это указывал в своих грамотах царь Иоанн Грозный; её же выразил во время переговоров 1554 года русский представитель Адашев:

«Удивительно, как это вы не хотите знать, что ваши предки пришли в Ливонию из-за моря, вторглись в вотчину великих князей русских, за что много крови проливалось. Не желая видеть пролития крови христианской, предки государевы позволили немцам жить в занятой ими стране с условием, чтобы они платили дань великим князьям; но они обещание своё нарушили, дани не платили, так теперь должны заплатить все недоимки».

Шведские и датские дипломатические агенты, однако, видели в требовании дани Иоанном лишь предлог к объявлению войны Ливонии. «Царю не эта дань дорога, — доносили они, — он выставляет её только для вида; на самом же деле он добивается стать твёрдою ногою на берегу моря: Нарва и Дерпт — его конечная цель».

Когда, по прошествии трёх лет со дня подписания грамоты, орден не исполнил принятых на себя обязательств, Иоанн Грозный, именовавший уже себя государем ливонским, решил взяться за оружие. Ливония очутилась в стеснённом положении тем более, что у неё возникли ещё несогласия с Польшей.

Новое посольство немцев на пути в Москву всюду видело деятельные приготовления со стороны русских к войне: фуры, нагруженные военными припасами, обозы с провиантом, вооружённые отряды, совершенно готовые к бою, попадались на каждом шагу. Царь Иван Васильевич встретил ливонских послов сухо и назвал немцев клятвопреступниками, не заслуживающими никакого доверия. Вообще царь и теперь, и прежде не скрывал от Ливонии своих воинственных намерений. «Необузданные ливонцы, противящиеся Богу и законному правительству, — писал он ордену по случаю разграбления русских церквей в Риге, Ревеле и Дерпте, — вы переменили веру, свергнули иго императора и папы римского. Если они могут сносить от вас презрение и спокойно видеть храмы свои разграбленными, то я не могу и не хочу сносить обиду, нанесённую мне и моему Богу. Бог посылает во мне вам мстителя, долженствующего привести вас в послушание». Немецкие хроники передают, что вместе с этим письмом Иоанн отправил в Ливонию кнут, как бы призывая таким образом ливонцев к покорности.

Переговоры с ливонскими послами не привели к мирному соглашению, так как и на этот раз они не привезли требуемой дани. Иоанн Грозный, желая подействовать угрозой, приказал стрельцам выехать в поле и целый день стрелять из пушек. Наконец, осенью 1557 года русское войско, в количестве 40 тысяч человек, выступило к границе ливонских владений. С русскими было много черкас, татар, черемисов и других инородцев. Может быть, этим объясняется тот факт, что войска, состоявшие из некультурных и даже прямо диких элементов, позволяли себе грабить своих же мирных граждан. Летописец свидетельствует, что над воеводою Михаилом Васильевичем Глинским, по приказанию самого царя, было наряжено строжайшее следствие, которое окончилось постановлением — удовлетворить из имения Глинского всех, кого ограбил он и его солдаты.

Шиг-Алей, одержав ряд мелких побед над ливонскими войсками, вскоре возвратился в Псков и отсюда убеждал противников внести добровольно контрибуцию.

Ливонский орден снова отправил посольство к царю. Иван Васильевич потребовал немедленного взноса 60000 талеров. У посланцев такой суммы с собою не было, и они послали за нею в Лифляндию, так как московским купцам строго запрещено было давать послам в долг. Рассказывают, что Иоанн, не получая от послов требуемой суммы, пригласил их к себе на обед и в насмешку над ними велел подать им только пустые блюда.

Пока отправленные ливонскими послами лица ездили в Ливонию за контрибуциею, немцы в начале апреля 1558 года внезапно открыли огонь из Нарвы по Ивангороду. Защитники Ивангорода оказались в затруднительном положении, так как им было предписано не начинать военных действий без получения на то приказания от царя. Князь Куракин и Бутурлин отправили гонца в Москву с запросом, что им делать. Им предписано было обороняться, и на помощь к ним был выслан князь Тёмкин, который и разбил ливонцев у Валка. Ивангородцы открыли жестокую канонаду по нарвским укреплениям «из всего наряду», как приказывал им царь через дьяка Шестака Воронина, нарочно посланного в Ивангород. Ежедневно в Нарву летело до 300 медных и каменных ядер, причём некоторые ядра весили по 13 лисфунтов (то есть 20 фунтов x 13 = 6,5 пудов). Осаждённые терпели большую нужду вследствие недостатка жизненных припасов. Наёмные кнехты требовали жалованья, угрожая, что покинут город на произвол судьбы. Бургомистр Крумгаузен принуждён был для удовлетворения наёмников конфисковать купеческие товары на сумму в 8000 марок. Жители Нарвы обращались к займам и взывали о помощи к магистру, Ревелю и Риге, но никто, по словам Крумгаузена, даже яйца не прислал голодавшим защитникам Нарвы.

27 апреля гарнизон Нарвы, состоявший всего из 300 наёмных кнехтов и 150 воинов, шлёт в Ревель отчаянное известие, что город заперт русскими со всех сторон, и что подвоз съестных припасов вследствие этого совершенно прекращён. Наконец, не видя ниоткуда помощи, нарвцы стали просить у русских пощады, слагая всю вину на городского фохта Шнелленберга и говоря, что он «воровал о своей голове». К этому они прибавляли, что готовы отложиться от магистра и отдаться в государеву волю. В Москву было отряжено новое посольство, во главе которого находились Иоахим Крумгаузен и Арнд фон Деден, а в Ивангороде оставлены заложниками «лучшие люди палатники» (ратманы?) Иван Белый (Иоганн Бернд) да Ашпир Чермный.

Когда окольничий Адашев спросил прибывших в Москву нарвских депутатов, чего они хотят, то они отвечали:

«Быть, как мы были, не переменять наших законов, остаться городом ливонским, удовлетворить всем иным требованиям царя милостивого».

Адашев от имени государя потребовал сдачи Нарвы, обещая сохранить её status quo.

«Вы через опасную грамоту стреляли в государев город и по людям, — говорил он. — Потом, видя беду, били челом, что от магистра отстали и хотите быть во всей государевой воле; воля государева такова: выдайте князьца, который у вас начальствует крепостью, а крепость сдайте нашим воеводам. Тогда государь вас пожалует, из домов не разведёт, старины вашей и торга не нарушит; а будут владеть и вышгородом (то есть замком) и Нарвою царские воеводы, как владели магистр и князец; иначе тому делу не бывать».

Депутатам Нарвы ничего не оставалось более, как присягнуть; со слезами на глазах целовали они крест в подданстве царю за себя и за всех своих сограждан. Затем они были представлены Иоанну и получили от него жалованную грамоту. Вместе с тем государь писал ивангородским воеводам, чтобы они берегли Нарву, как русский город, от магистра.

Когда до жителей Нарвы дошла весть о том, что депутаты подписали капитуляцию, то они, ободрённые ожиданием помощи в 1000 человек, шедшей из Феллина и из Ревеля под начальством Готгарда Кетлера и Франца фон Зегехафена, объявили, что они не уполномочивали своих послов передать Нарву русским, и потому считают себя свободными от всяких обязательств; стало ясно, что нарвцы, посылая в Москву Крумгаузена и Дедена, имели в виду лишь оттянуть время. Когда около Вайварских гор появился Зегехафен, русский отряд, посланный для разведок, отступил к Нарове и в 5 верстах ниже Нарвы стал переправляться; но здесь был застигнут ливонцами. Произошла стычка, во время которой 100 русских было взято в плен. В свою очередь, 33 ливонца были уведены русскими в Ивангород. Из показаний этих пленных выяснились коварные замыслы ругодивцев, которые, отпустив послов к царю, сами снеслись с мейстером, приславшим им в помощь «князьца колыванского» с войском в 1000 конных и 700 пеших. Вскоре, впрочем, этот «князец» (Вульф фон Страсбург) предпочёл уйти из опасной Нарвы.

Измена не спасла нарвцев от погибели. 11 мая 1558 года, в 9-м часу утра, в городе вспыхнул пожар. Загорелось первоначально в доме парикмахера Кордта Улькена, затем пламя перешло на соседние дома и вскоре охватило всю Нарву. По улицам пылавшего города пронеслись отчаянные крики: «Пожар, пожар!». Жители, вместо того чтобы тушить огонь, бросились из города в замок, а те, которые не успели туда проникнуть, расположились во рву, отделявшем замок от города. Между тем кнехты выстроились в боевом порядке на рыночной площади и заняли позицию у городских ворот. Пламя вскоре вытеснило и их в замок.

Ивангородцы, видя смятение в неприятельском лагере, воспользовались удобным моментом; переправились через реку, кто на чём мог, — иные даже на выломанных дверях, — и быстро овладели воротами. Через «русские» (впоследствии — «водяные», находившиеся у моста через Нарову) ворота вошли боярин Алексей Басманов и окольничий Данило Адашев, а через «колыванские» — князь Иван Бутурлин.

В объятом пламенем городе русская рать не встретила сопротивления и беспрепятственно подошла к воротам замка. Кнехты, охранявшие ворота, не выдержали натиска русских и отступили, не успевши захватить с собою пушек. Осаждавшие ивангородцы тотчас завладели ими и начали стрелять из них в ливонцев. Кроме этих пушек, во власти русских остались все орудия, находившиеся на городских стенах, так как немцы, застигнутые пожаром, не успели перетащить их в замок. В довершение бедствия осаждённых, одну из пушек, поставленных на Германовой башне, разорвало при первых же выстрелах, а другую при этом взрыве сбросило с лафета.

Положение запертых в замке защитников Нарвы было отчаянное; в них летели ядра с собственных стен и из противоположного Ивангорода; кроме того, русские осыпали их множеством стрел. Но, поддерживаемые молитвами своего проповедника Зунена, нарвцы не сдавались. В страхе и надежде поджидали они подкрепления от Кетлера, и поставленным на самом верху Германовой башни дозорным было предписано тщательно следить за появлением в окрестностях Нарвы орденских войск, от которых зависело освобождение города.

Между тем русские, не желая напрасного пролития крови, выслали к воротам бывшего в их отряде нарвского бюргера Бартольда Вестермана, который заявил осаждённым, что, в случае добровольной сдачи, фогт со всеми слугами, лошадьми и со всем имуществом, а также ландскнехты с жёнами и детьми и всем тем, что могут снести с собою, будут выпущены на свободу; тем же из бюргеров, которые пожелали бы остаться, царь обещал построить новые дома, без всяких с их стороны расходов. Осаждённые, очевидно, всё ещё поджидая подкрепления от Кетлера, отвечали:

— Отдают только яблоки да ягоды, а не господские и княжеские дома. Они ссылались на незаконный образ действий русских, воспользовавшихся пожаром и напавших на Нарву в то время, когда не были ещё окончены переговоры с ливонским посольством, отправленным в Москву.

Немного времени спустя Вестерман снова подошёл к воротам и сказал:

— Воевода (Павел Петрович Заболоцкий) велел передать вам, что он не знает ни о каком перемирии; он видит в случившемся свою пользу, от которой не хочет отказаться. Бог наказывает вас за ваши грехи; что сам Бог даёт ему, того он не желает отвергнуть. Мы должны объявить ему, не откладывая, своё решение и принять, пользуясь случаем, милость, которая в другое время уже не будет нам предложена, хотя бы мы и пожелали.

Осаждённые, видя безвыходное своё положение, сделались уступчивее, но всё ещё медлили и старались затянуть время в надежде, что их выручат из беды. Они просили дать им срок для совещания до следующего утра. Едва Вестерман отошёл от ворот, раздался крик с Германовой башни:

— Наши рыцари идут!

Кнехты и бюргеры преисполнились радости.

— Теперь, по милости Божьей, обстоятельства должны перемениться к лучшему! — воскликнули они.

Но это была ложная тревога, последняя вспышка надежды осаждённых; с верхушки башни снова прокричали:

— Это не наши рыцари, это — русские!

Ядра и стрелы, по-прежнему, летели в замок и торопили нарвцев с ответом. Вестерман опять подошёл к воротам и заявил, что воевода не даст осаждённым ни одного часа отсрочки, так как надвигается ночь. Им следует решиться на лучшее в их положении, так как русские приступят к действиям, и если силою возьмут замок, то всех их выгонят оттуда. На рыцарей же не следует полагаться, ибо между ними и Нарвою стоит так много русских, что никому нельзя пробраться ни к ней, ни от неё.

Положение было отчаянное, и осаждённые собрались на военный совет. Стали считать, сколько у них провианта: оказалось, три бочки пива, немного ржаной муки и хлеба и лишь порядочное количество сала и масла. Пороху было так мало, что, по расчёту, его можно было расстрелять в полчаса. При таких условиях сопротивляться долее было бы бесполезно. «Русские уже владеют городом, а между городом и замком находится лишь полуразрушенная стена, стрелять с неё нет возможности; к тому же жёны и дети не могут подняться в город; их несколько сотен лежит в сыром рву; надежда на помощь от рыцарей оказалась тщетною; стране будет мало пользы, если защитники Нарвы все здесь погибнут; неприятель стреляет без перерыва, так что все мы не в безопасности и не можем отвечать из своих орудий», — так рассуждали на военном совете.

Когда Вестерман снова подошёл к воротам с требованием немедленного ответа и с угрозою от имени русского военачальника сейчас же начать штурм, то осаждённые изъявили готовность сдаться и просили лишь удостоверения, что все они останутся неприкосновенными. Тогда русский воевода велел выслать из замка четырёх лиц для переговоров: двух воинов и двух граждан. Ворота замка отворились, подъёмный мост опущен, и нарвские уполномоченные направились в русский лагерь. За спиною у них, во время прохода через мост, был застрелен из Ивангорода какой-то любопытный бюргер, так как русские не прекращали пальбы, быть может, не зная о начавшихся окончательных переговорах.

Воевода поджидал послов в открытой галерее одного из уцелевших домов, ближайших к замку. Солнце уже зашло, когда начались переговоры. После долгих пререканий решено было, что жители Нарвы выйдут из замка, взяв с собою всё, что в состоянии будут унести или увезти, кроме тяжёлых орудий. Воевода обещал покидавшим замок эскорт, который будет сопровождать их на протяжении полумили, чтобы они могли беспрепятственно пройти через весь русский лагерь. Затем воевода приказал подать воды и, умывшись, приложился к образу в подтверждение того, что исполнит обещанное, и что ни один русский не войдёт в замок, пока его совершенно не очистят ливонцы. Впредь до исполнения условий перемирия воевода потребовал, чтобы два нарвских бюргера, принимавшие участие в переговорах (Бастиан и Ламбертус), были оставлены заложниками, взамен чего русские со своей стороны выдали двух заложников.

Уже тёмной ночью началось шествие осаждённых из нарвского замка. Мужья и жёны шли, держась за руки, и несли детей, которые не могли идти. Из имущества они могли взять лишь то, что было на себе; остальное всё сгорело вместе с домами. Так прошли они через опустошённый город, наполненный развалинами домов; только «вирские» ворота уцелели и вырисовывались тёмным силуэтом. К утру следующего дня (12 мая) прибыли эмигранты в лагерь Кетлера (у Вайварских гор) и здесь также застали пожар. Едва опомнившиеся от всех ужасов и треволнений предыдущего дня и последовавшей затем бессонной ночи, они принуждены были принять участие в тушении этого пожара, чтобы спасти себе для отдыха хоть несколько палаток и бараков.

Затем войско Кетлера и нарвские граждане двинулись в Везенберг; впрочем, часть нарвцев осталась на родном пепелище и присягнула русскому царю.

По русским источникам, взятие Нарвы в 1558 году было сопряжено с чудом, а именно, немцы варили пиво и, издеваясь, подбросили под котёл образ Николая Чудотворца, принадлежавший русским купцам; пламя выкинуло из печки и спалило дом, где произошло кощунство, а затем и весь город. Впоследствии нашли в пепле целыми брошенный в печь образ Святителя Николая, а также икону Божьей Матери Одигитрии. Эти образа поныне хранятся в Нарве: один (Одигитрии) — в церкви Успения Пресвятой Богородицы в Ивангородской крепости, другой (св. Николая) — в Преображенском соборе; оба считаются чудотворными и составляют предмет особого почитания. Пожар 1558 года настолько врезался в памяти народной, что долго после того русские жители Нарвы для выражения чего-нибудь очень старого, давно минувшего, употребляли поговорку: «когда Ругодив горел».

Псковская летопись повествует о взятии Нарвы следующим образом: «Того же лета (7066-1558), Божиим гневом, загорелся город немецкий Ругодив, месяца мая в 11 день, а сказывают от того: варил чудин пиво, да образ Чудотворца Николы тот чудин под котёл подкинул, и от того пламень шибся и весь город выгорел, а образ соблюлся цел. И наши воеводы с Ивангорода Алексей Басманов с товарищи, видев ту их гибель, Божиим гневом, и вскоре перешли реку Нарову и, приступив, взяли город; а немцев отпустили и чудь из града, и тут же нашли Пречистой Богородицы образ Одигитрия Пятницу и Николин образ в пеплу целы».

Предание, сохранённое псковской летописью, повторяет и князь Курбский в истории своей «о казанском взятии, о лифляндском разорении и о московских настоящих древних бедах». Он пишет: «Всем известно, что немецкое место, называемое Нарва, и русское Ивангород на одной реке стоят, и оба города и места немалые, особенно же тот русский многонароден; и в самый день, в который Господь наш Иисус Христос за человеческий род плотию пострадал, и в тот день, ему по силе своей каждый христианин, подражая страстям его, терпит, в посте и воздержании пребывая, а их милость, немцы вельможные и гордые, сами себе новое имя изобретши, назвавшись евангеликами, в начале ещё того дня, наевшись и напившись, стрелять на русское место начали, и побили немало христианского люда с жёнами и детками, и пролили кровь христианскую в такие великие и святые дни, ибо беспрестанно били три дня, и в самый день Христова Воскресения не унялись, будучи в перемирии, присягами утверждённом.

А на Ивангороде воевода, не смея без царева ведома перемирья нарушить, дал скоро до Москвы знать; царь же вошёл в совет о том, и по совету на том положил, что по нужде, за их почином (то есть так как нарвцы сами начали) повелел обороняться и стрелять с орудий на их город и место, ибо уже было и больших орудий с Москвы припровожено туда немало, и к тому послал стратилатов и повелел двум пятинам новгородским воинству собираться к ним. Наши же, когда заточили орудия великие на места их, и начали бить по городу пулями каменными великими; они же, как отнюдь тому неискусные, живя множество лет в покое, гордость отложив, тотчас начали просить перемирия, примерно на четыре недели, беря себе на размышление о поддании места и города. И отправили до Москвы царю нашему двух бурмистров своих, к тому же трёх мужей богатых, обещая за четыре недели место и город поддать, к магистру же лифляндскому и к другим властям немецким послали, прося помощи. «Если, рече, не дадите помощи, мы от такой великой стрельбы не можем терпеть: поддадим город и место». Магистр же тотчас дал им в помощь антипата феллинского, а другого с Ревеля, и с ними четыре тысячи люду немецкого, и конных и пеших.

Когда же пришло войско немецкое в город, примерно через две недели, наши же, не начиная брани, пока не минет оный месяц перемирия; они же не перестали обыкновения своего, то есть пьянства многого и ругательства над догматами христианскими, и, найдя икону Пресвятой Богородицы, у которой на руке написан во плоти Предвечный Младенец, Господь наш Иисус Христос, в кладовых тех, где купцы русские у них некогда обитали, взглянув на неё, господин дома с некоторыми новопришедшими немцами начали ругаться, говоря: «Этот болван поставлен был купцов ради русских, а нам уже ныне не потребен, придём и истребим его».

Как Пророк некогда сказал о таковых безумных: «секирою и теслою (то есть топором и стругом) разрушая и огнём зажигая светило Божие»; сему подобно и те безумные юнцы сотворили. И, взяв образ со стены и приведя к великому огню, где потребные питья свои в котле варили, и ввергли тотчас в огонь... О Христе! Неизреченной силы чудеса твои, которыми ты обличаешь хотящих дерзать и на имя твоё беззаконствовавших!.. Тотчас, быстрее пращи, прытко летящей, или как из какого великого орудия (то есть как из пушки), весь огонь вон из-под котла ударил, воистину как при халдейской пещи, и не нашлось ничего огня там, где образ ввержен, и тотчас вверху палаты загорелось. Это же случилось примерно в третьем часу дня, в день воскресный, когда воздух был чист и тих, и тотчас внезапно пришла буря великая, и загорелось место так скоро, что за малый час всё место объяло. Люди же немецкие все из места избежали в город от огня великого, и не смогли нимало помочь; народы же русские, видев, что стены городские пусты, тотчас устремились через реку, одни в корабликах различных, другие на досках, иные же, вынимая ворота от домов своих, поплыли; потом и воинство устремилось, хотя и воеводы крепко возбраняли им о сём, ради перемирия; они же не послушали, видев явственный Божий гнев на них пущенный, а нашим подающий помощь, и тотчас, разломав ворота железные и проломав стены, вошли в место: ибо была буря та сильная, от места на город возбуждая огонь. Когда же пришло с места к городу войско наше, тогда начали немцы противиться им, выходя из ворот вышеградских, и бились с нами примерно два часа, и, взяв наши орудия, которые во вратах города немецкого и которые на стенах стояли, и начали на них стрелять из орудий тех. Потом подоспели стрельцы русские со стратилатами их, также и стрел множество от наших вместе с ружейной стрельбою пускаемо на них. Тотчас втиснули их в вышеград, и то от великого духа огня, то от стрельбы, которая из их орудий на них по воротам вышеградским стреляна, то от великого множества народу (ибо тот вышеград был тесен), начали тотчас просить, да повелено будет им переговорить. Когда же утишились с обеих сторон войска, вышли из города и начали постановлять с нашими, да дадут им вольное исхождение и да пустят здоровых совсем. И на том постановили: пустили их с оружием, которое только при бёдрах, новопришедшее в город воинство их, а здешних жителей с жёнами и с детьми только, а богатство и стяжания в городе оставили; а некоторые захотели тут в домах своих остаться: то пущено на волю их (это им предоставлено).

Такова мзда ругателей, которые употребляют Христов образ, по плоти написанный, и Родшей Его болваном языческих богов! Это иконоборцам воздаяние! Тотчас, примерно за четыре или пять часов, от всех отчин и от превысоких палат и домов златописанных лишены, и премногих богатств и стяжаний обнажены, с унижением и постыжением и со многою срамотою отошли, как нагие: воистину знамение суда, прежде суда, на них изъявлено, да прочие накажутся и убоятся не хулить святыни. Так первое место немецкое вместе с городом взято. Об образе же том в тот же день исповедано стратилатам нашим. Когда же до конца погашен огонь в той ночи, обретён образ Пречистой в пепле, где был ввержен, наутро цел, ничем же не рушен, Божьей ради благодати; потом в новосозданной великой церкви поставлен, поныне всеми зрим.

Ливонские летописцы, описывая бедствия, постигшие их отечество, прежде всего, по обычаю всех летописных сборников, приводят ряд чудесных явлений и знамений, волновавших в середине XVI столетия жителей Ливонии и пророчивших им гибель. Рюссов сообщает, что в 1556 году, в посту, огненная комета долго была видна над Ливонией. В это время ливонские чины заседали на сейме в Вольмаре. Увидев на небе необыкновенную звезду, «похожую на метлу», они просили бывшего с ними каноника разъяснить им значение небесного явления. Каноник объяснил, что это — комета, и что она не предвещает ничего доброго.

В 1557 году зимой из верхне-германских земель, через Польшу и Пруссию, в Ливонию явился пророк, по имени Юрген. Несмотря на стужу, он прошёл почти всю Ливонию босой, покрытый одним мешком; только длинные волосы защищали его голову и плечи от морозов. Когда его спрашивали, зачем он пришёл, он отвечал, что Господь послал его, чтобы наказать жадность, высокомерие и тунеядство ливонцев. Некоторые считали его сумасшедшим, другие же говорили, что это — знамение Божье, и что-нибудь непременно случится в Ливонии. Вскоре пророк этот поехал из Ревеля в Нарву и там пропал: предполагали, что он был убит крестьянами.

Кроме этих, и другие разнообразные явления и небесные знамения наводили ужас на население. Немудрено после этого, что когда явился в Ливонии московский посол Терпигорев, неся в подарок епископу Дерптскому сеть и двух борзых псов, жители Ливонии усмотрели в этих дарах намёк на намерение великого князя опутать их сетями, то есть лишить их земель и свободы.

В частности, о взятии Нарвы в ливонских летописях находим следующие указания.

В летописи Ниенштедта об этом повествуется следующим образом: «Немецкая Нарва ещё не была обстреливаема, как случился, по воле Господней, в доме одного цирюльника, именем Кордта Улькена (Фолькена), пожар и скоро распространился повсюду, потому что дома и крыши были деревянные. Как только московиты в лагере, лежавшем по ту сторону реки, это заметили, то переправились на лодках и плотах, подобно рою пчёл, на другую сторону, взобрались на стены и, так как нельзя же было в одно и то же время и пожар тушить, и врага отражать, то жители и убежали в замок, а город предоставили неприятелю. Тогда неприятели стали усиленно тушить огонь, чтобы тем легче можно было овладеть замком, который, хотя с наружной стороны и был довольно сильно укреплён, но со стороны, обращённой к городу, был не так хорошо защищён. Тогда те, что засели в замке, послали одного рижского начальника к коадъютору тогдашнего магистра Фюрстенберга, Готтарду Кетлеру, который был назначен с гарийскими и вирскими ландзассами и рижскими кнехтами составить гарнизон и защищать город, чтобы он спешил в замок; но это было напрасно: Кетлер не осмелился подойти и остановился только в 3-х милях от Нарвы; поэтому те, что оставались в замке, должны были сдаться, но с условием, что их оставят живыми и дозволят им свободный пропуск».

Рюссов описывает падение Нарвы так: «Между тем русский подошёл к Нарве с войском и сильными военными снарядами. Так как ливонская Нарва лежала очень близко к России, и только маленькая река разделяла здесь Ливонию от России, то русский с той стороны реки из собственной земли обстреливал Нарву, бросал бомбы и ядра, но причинил мало вреда до 12 мая. Тогда начался большой пожар в доме одного цирюльника Кордта Улькена; этот неожиданный пожар сжёг весь город Нарву. При этом же пожаре московит взял приступом Нарву. А граждане, видя, что всё потеряно, отступили со своими жёнами и детьми в замок и вели оттуда переговоры с русскими о позволении уйти совсем, со всем, что у них ещё было; русские обещали им свободный пропуск и исполнили своё обещание. Итак, московит завоевал и добыл город Нарву и замок 12 мая 1558 года».

Вообще ливонские хроники, излагая события, сопровождавшие взятие Нарвы русскими в 1558 году, начало военных действий приписывают не Ливонскому ордену, а России. Иоанн Васильевич, действительно, начал войну, отправив, как мы видели, в Ливонию Шиг-Алея с 40-тысячным войском; но он был вызван к этому неуплатою ливонцами в срок подати, которую они обязались вносить ежегодно. Затем, когда было заключено перемирие, русские войска прекратили военные действия и в особенности воздерживались от них во дни великого поста, как об этом повествует и князь Курбский в приведённом отрывке. Если же Нарва в самую Пасху должна была выдержать бомбардировку, то виною были не русские, а сами немцы, первые открывшие огонь по Ивангороду и вызвавшие русских к наступательным действиям.

Кроме того, ливонские летописцы намекают на то, что взятию Нарвы русскими способствовала измена некоторых ливонцев и совершенно непонятное бездействие пришедшего из Ревеля отряда, который, находясь всего в 4 милях от города, не оказал осаждённым гражданам никакой помощи. Об измене в ливонском лагере мы не нашли никаких положительных указаний, хотя не можем, вместе с тем, отрицать, что один из нарвских послов, Крумгаузен (Кромыш по русским летописям), по-видимому, был сторонником России и ещё задолго до войны имел от московского царя грамоту на право торговли в русских городах. Но симпатии к России не дают ещё основания считать Крумгаузена изменником, тем более что вначале он уклонялся и от самого посольства в Россию, а затем во время переговоров в Москве, как мы видели, настаивал на оставлении Нарвы под властью Ливонии и сохранении её прав. Что же касается бездействия вспомогательного отряда, то, по свидетельству самого Хиарна, отряд этот пришёл слишком поздно, когда дело уже было проиграно; к тому же, Кетлер воздержался от военных действий, считая свои силы чересчур слабыми и будучи вполне уверен, что город, имеющий каменные стены и железные ворота, самостоятельно отразит натиск врагов.

По ливонским источникам, и причина пожара в Нарве объясняется иначе, чем в русских летописях: именно ливонские хроники передают, что нарвский бургомистр Иоахим Крумгаузен, отправляясь из Нарвы в Ивангород для переговоров о мире, убеждал своих родственников поджечь город. С 11 мая начались в городе пожары, и их никто не тушил. Передают ещё, что Кетлер отправил было в Нарву своих рейтеров для тушения пожара, но второй бургомистр Герман фон Мюлен дал знать Кетлеру, что пожар потушен и помощи не нужно. Одним словом, ливонские летописцы пожар Нарвы связывают также с изменой нарвских бургомистров. Факт поджогов, однако, ничем не удостоверен, как не доказана и сама измена.

Итак, в 1558 году Нарва перешла во власть московского князя. Русские нашли в городе много товаров, принадлежавших ганзейским купцам, и овладели запасами пороха и оружия; 230 пушек поступило в их собственность.

«Не малую радость, — говорит Форстен, — доставило Иоанну Грозному взятие Нарвы. Он ликовал: ему удалось, наконец, стать прочною ногою у моря, приобрести гавань, откуда подданные его вполне свободно и независимо от немцев могли сноситься с западною Европою, гавань, которая должна была стать фундаментом морской силы России. Мечта грозного царя осуществилась. Соседы Ливонии и Москвы покачивали головою; не всем желательно было утверждение московита на Балтийском море. Ещё во время осады Нарвы шведские агенты писали Густаву Вазе, что московскому царю вовсе не дорога дань ливонцев, он ухватился за неё только для виду. Нарва и Дерпт — вот конечная цель всей его ливонской политики. Шведы не ошиблись; Грозному нужно было море, он теперь имел его. Великое значение его для России пока сознавал один только царь, целою головою возвышавшийся над своими современниками политическою сметливостью и дальновидностью. Во всё своё царствование он с особенною заботливостью относился к Нарве, любимому детищу своему, холил его, награждал привилегиями и льготами. Майское приобретение явилось высокознаменательным моментом в истории северо-восточной Европы».

Потеря, понесённая Ливониею со взятием Нарвы русскими, была очень чувствительна. «Нарва, которою владеют русские, — это глаз Ливонии, — писал Кетлер императору, — и её необходимо отвоевать, ибо без Нарвы русские, лишившись главной опоры, не страшны».

Христиан III, король датский, боялся также усиления Москвы, которое неминуемо должно было последовать за взятием Нарвы. В письме на имя Иоанна Грозного он указывал, что Нарва издавна принадлежала Дании, и что Дании же были искони подчинены вся Эстония, Гаррия, Вирланд и город Ревель. 13 августа 1558 года последовал очень резкий ответ наместника в Нарве, в котором отклонялись притязания датского короля на Ливонию.

Преемник Христиана, Фридрих II, также просил московского князя пощадить Ливонию. На это Иоанн Грозный ответил, что эта земля принадлежит уже шестьсот лет России, и что великий князь Георгий Владимирович, именуемый Ярославом, завоевал Ливонию, основал город Юрьев, построил там церкви греческие и обложил всю землю данью.

Заступившемуся за Ливонию польскому королю Сигизмунду Августу Иоанн Грозный написал в том же роде: «Ливонцы суть древние данники России, а не ваши; я наказываю их за неверность, обманы, торговые вины и разорение церквей». Наконец, шведскому королю Густаву Вазе, предлагавшему написать магистру, чтобы он пал к ногам царя с раскаянием, лишь бы только дарован был Ливонии мир, Иоанн отвечал: «Нет нужды писать магистру, я сам найду способ образумить его».

Заступаясь за Ливонию, более могущественные соседи были не чужды и собственных выгод: они стремились расширить свои владения за счёт обессиленной страны. «Ливония — богатая невеста, около которой все пляшут», — говорилось в одном современном документе.

События на востоке волновали общественное мнение Европы. 14-го августа 1558 года появился в Германии листок, в котором сообщалось: «Московит успел уже захватить в свою власть половину Ливонии; из городов и замков он занял Дерпт, Нарву, Везенберг, Нейгауз, Феллин и Фалькенау; все завоёванные города он сильно укрепляет и снабжает гарнизонами. Царь писал к магистру, что согласен снова начать с ним переговоры о мире, но с условием, чтобы за Москвою признано было всё, что до сих пор завоёвано русскими. Женщины и дети выселяются из городов, увозят с собою всё движимое имущество. Магистр взывает ко всем о помощи. Ревель ведёт переговоры с Данией и желает отдаться под покровительство Христиана III».

Почти одновременно (26 августа 1558 г.) Известный французский политический деятель и писатель Губерт Ланге, изъездивший почти всю северную Европу и посетивший Данию, Швецию и Норвегию, в письме из Саксонии на имя Кальвина излагал: «Князь московский вторгнулся в Ливонию (с которой до сих пор были самые крупные обороты саксонцев), которую почти всю обезлюдил и взял города Нарву и Дерпт. Говорят даже, что он недавно занял Ревель, значительный приморский город, гавань которого самая удобная и безопасная для всех плывущих по Балтийскому морю. Любек приготовляет на средства саксонских городов флот для доставления подкреплений ливонцам; но сколько оставляется добычи московиту, имеющему в своём войске до восьмидесяти или ста тысяч всадников. Король польский остаётся безучастным зрителем всех этих несчастий, а его же владения опустошит московит, если займёт Ливонию, которая граничит с Литвою, Пруссиею и Самогитиею. Неправдоподобно тоже, чтобы князь московский успокоился, так как ему едва 28 лет, почти с отрочества воюет и характера самого свирепого; воинственность же его увеличилась вследствие многих счастливых битв с татарами, в которых, говорят, их легло триста или четыреста тысяч. Он даже имеет трёх пленных царей, которых всегда с собою водит и у которых он отнял царство Казанское. В последние годы досталось сильно и королю шведскому, который, наконец, деньгами достиг мира. Если в Европе чьё-либо могущество должно возвеличиться, то это будет Москвы» (пророческие слова!).

Раздел Ливонии начался покупкою датским королём Фридрихом II (для брата Магнуса, который уступил ему удел в Голштинии) от епископов Иоанна фон Менихгаузена и Морица Врангеля острова Эзеля и округов Викского и Пильтенского. После того Ревель отдался королю шведскому (1561 г.), к владениям которого присоединились также провинция Гарриен и половина Вирландии. Сигизмунд, король польский, удержал южную Ливонию с городом Ригою, который выговорил себе, впрочем, некоторую автономию; Кетлер, последний орденский магистр, по договору с польским королём в Вильне, удержал за собою Курляндию и Семигалию. Наконец, в руках московского царя остались Нарва, Дерпт, части земель Ервенской и Вирляндской и все места, пограничные с Россиею. Таким образом, Ливонский орден прекратил своё существование.

Окидывая взором эти давно минувшие времена, мы не можем не засвидетельствовать, что хотя рыцари задержали поступательное движение Руси к Балтийскому морю, хотя они и пролили много крови при распространении своего господства, однако они явились в страну язычников-эстов, одушевляемые благими стремлениями насадить среди них христианство. Произвол и насилия лежат тяжёлым упрёком на памяти орденской братии, но за ними же должна быть признана заслуга, как сеятелей учения Христова, не щадивших живота своего при осуществлении великой идеи среди грубого и жестокого языческого племени. Невольно вспоминается задушевное стихотворение нашего поэта Языкова, посвящённое счастливому прошлому Ливонии.

Ливония.

Не встанешь ты из векового праха,

Ты не блеснёшь под знаменем креста,

Тяжёлый меч наследников Рорбаха,

Ливонии прекрасной красота!

Прошла пора твоих завоеваний,

Когда в огнях тревоги боевой,

Вожди побед, смирители Казани,

Смирялися, бледнея, пред тобой!

Но тишина постыдного забвенья

Не всё, не всё у славы отняла:

И чёрные дела опустошенья,

И доблести возвышенной дела...

Они живут для музы песнопенья,

Для гордости поэтова чела!

Рукою лет разбитые громады,

Где бранная воспитывалась честь,

Где торжество не ведало пощады,

И грозную разгорячало месть,

Несмелый внук ливонца удалого

Глядит на ваш красноречивый прах...

И нет в груди волнения живого,

И нет огня в бессмысленных очах!

Таков ли взор любимца вдохновенья,

В душе его такая ль тишина,

Когда ему, под рубищем забвенья,

Является святая старина?

Исполненный божественной отрады,

Он зрит в мечтах минувшие века;

Душа кипит; горят, яснеют взгляды...

И падает к струнам его рука.

С переходом Нарвы под власть русского государства, Иван Васильевич, отслужив молебны с крестным ходом, «чтобы очистить город от веры латинской и лютеровой», приказал воздвигнуть две церкви: одну, во имя Воскресения Христова, «в вышгороде», то есть в ливонском гермейстерском замке, другую, во имя Пречистой Божьей Матери, «в Ругодиве», то есть в самом городе.

Что касается первой церкви, то от неё не осталось никаких следов, и можно предположить, что она даже вовсе не сооружалась, так как о существовании её нет указаний ни в делах нарвского магистрата, ни в других источниках, касающихся Нарвы.

Остаётся заключить, что первоначальное предположение построить церковь в вышгороде не было осуществлено за кратковременностью пребывания Нарвы в русских руках (23 года).

Другая же церковь, во имя Божьей Матери, действительно была построена и, как видно из плана города Нарвы 1649-го года, помещалась в северо-восточной части нынешней Вышгородской улицы, около старой крепостной стены.

Во времена шведского владычества, в 1684 году, когда последовало много всевозможных перестроек, на месте прежней православной церкви был учреждён дом призрения бедных.

Однако здание это, сохранившееся (в изменённом виде) доселе, и теперь ещё носит на себе некоторые приметы бывшего храма. Напротив него в настоящее время находятся церковные дома, принадлежащие Спасо-Преображенскому собору. Вероятно, всё это место уже издревле было во владении православного духовенства.

Очищая город от вер латинской и лютеровой, Иван Грозный, вероятно, и бывшие здесь иноверные церкви превратил в православные. Нынешний Спасо-Преображенский собор в то время, как мы видели, уже несомненно существовал и, по всем вероятностям, в качестве лютеранской церкви, учение которой, судя по вышеприведённому отрывку из сказаний князя Курбского, было господствующим в городе. Невольно даже рождается предположение, не эту ли церковь подразумевал летописец под именем храма Воскресения Христова в вышгороде.

В летописи мы находим указание, что в 1558 году в Нарву приезжал архимандрит Варфоломей освящать вновь построенные церкви. Новгородская летопись, по архивскому сборнику, говорит об этом следующим образом: «да того же лета (7066—1558) архимандрит Юрьева монастыря Варфоломей в Ругодив ездил церкви свящать».

В том же летописном сборнике имеются некоторые сведения об образах Богородицы и Николая Чудотворца, спасённых чудесным образом во время пожара 1558 года. Иконы эти немедленно по взятии Нарвы были привезены сначала в Новгород, а затем в Москву, где при громадном стечении народа, их встретил сам царь с митрополитом. Затем они были возвращены обратно в Нарву, и, как выше упомянуто, хранятся здесь по настоящее время.

О путешествии духовенства с иконами в Новгород и Москву псковский летописец излагает следующим образом: «А за теми образами чудотворными царь и великий князь велел богомольцу своему архиепископу Пимену послать из Новгорода юрьевского архимандрита Варфоломея, да протопопа с диаконом, а из Пскова печерского игумена Корнилия, да святой Троицы протопопа Илариона, да протодиакона Ивана в Ругодиво; и по его государеву наказу около градов Ивангорода и Ругодива со крестами ходили и молебны пели и церкви свящали, и затем образы и до Новгорода последовали, и из Новгорода архиепископ Пимен со всем освящённым собором и с боярами и со гражданами встретили те образы у скудельницы, а на Москве царь и митрополит со всем священным собором и с боярами и всенародное множество также встречали за городом».

В новгородской летописи о том же читаем: «В лето 7060 шестого, месяца июля в 23, в субботу, привёз из Ругодива из немецкого города архимандрит Юрьева монастыря иконы: Пречистой образ Одигитрии Пятницы на золоте, да Николин образ, Власий святый, святые Козьма и Демьян, скорописные на краске; и встречал их архиепископ со всем собором со множеством народа, и внесли иконы в церковь Святую Софию и положены были на аналой... Да того же месяца июля 26, во вторник, поехал архимандрит юрьевской к Москве, повёз иконы те, кои привезли из Ругодива, да игумен благовещенского монастыря Трифон».

Построением двух церквей, конечно, не ограничилась строительная деятельность Ивана Грозного в Нарве. Кроме починки повреждённых пожаром и боевыми снарядами домов, было возведено много новых сооружений. Городские стены и ворота были укреплены, а через Нарову наведён мост, куда русские свезли военную добычу.

Под русским владычеством Нарва, уже завязавшая сношения с ганзейскими городами, значительно расширила свои торговые обороты, тем более что Иван Грозный предоставил ей право свободной и беспошлинной торговли по всей России и с Германией.

Ввиду деятельного участия, принятого Нарвою в торговом посредничестве между Ганзой — этим всемирным рынком, центром, к которому, как кровь по артериям к сердцу, приливали люди всевозможных национальностей со своими произведениями, — и Россиею, мы считаем необходимым ознакомить читателей в беглом очерке с историей и характером ганзейской торговли, главным образом в применении к Нарве.

Русь завязала правильные торговые сношения с немецкими городами ещё в XIII веке. Уже в конце XII века в Новгороде была немецкая, или любская, контора. Конечно, торговые обороты иностранцев в России первоначально были невелики, но начиная с усиления города Висби, центра балтийской торговли, наплыв иностранных купцов в Новгород делается заметным.

До нас сохранилось пять договорных грамот Новгорода с городами, вошедшими потом в состав Ганзейского союза. Немцы выговаривали себе всевозможные льготы: свободу богослужения, облегчение в платеже торговых пошлин, корпоративные права, неподсудность русским судам, право рубки леса для сооружения мачт на торговых кораблях (в договоре Новгорода с немецкими городами и Готландом 1270 г. Значится: «когда гость, то есть купец, прибудет в Неву и будет иметь нужду в дереве или мачте, то имеет право рубить таковые по обоим берегам воды, где хочет») и тому подобное. Обанкротившийся новгородец должен был сперва выплачивать долги иноземцам; обанкротившийся немец не подлежал личному задержанию за долги. Подобные же льготы предоставлялись и русским, торговавшим за границею.

Надо думать, что не будь иноземная торговля обставлена такими льготами, она не могла бы свить прочного гнезда в России. Над иностранцами постоянно висел дамоклов меч. Частые войны, сопровождавшиеся пожарами и опустошениями, насилие и произвол местных властей, при отсутствии гарантий, создаваемых правильными дипломатическими сношениями; наконец, плутоватость русского купечества, на которую постоянно жаловались иностранные «гости», — всё это в корне подрывало внешнюю торговлю, так что только всевозможными льготами (которые, к слову сказать, часто только на бумаге оказывались таковыми) можно было создать тот наплыв в Россию иноземных купцов, какой мы наблюдаем, особенно со времени Ивана Грозного. Торговый обман выражался преимущественно в форме обмеривания и обвеса. В 1414 г. Некто Брюгге жаловался, что новгородский купец наложил кирпичей в проданный воск для придания ему веса.

Впрочем, надо заметить, что и немецкие купцы не всегда отличались добросовестностью. Обмеривание и обвешивание практиковалось и у них и вызывало преследование в форме денежного штрафа (полторы марки серебра) на основании «скры», то есть акта, регулировавшего внутренний быт немецких купцов в Новгороде. Около 1300 года один «гость» привёз партию полотен, оказавшихся недоброкачественными, даже по признанию самого немецкого ольдермана.

Но немецким купцам, торговавшим в России, кроме обмана, как упомянуто выше, приходилось ещё терпеть от насилий, которые были так естественны в то бурное, воинственное время. Часто торговый человек лишался последнего куска хлеба вследствие произвола расходившейся черни или нередко по капризу князя.

В 1392 году немцы жаловались, что новгородцы отняли у дерптских купцов их имущество и повредили немецкую церковь. Новгородцы в своё оправдание заявили, что в Нарве и по реке Неве немцы ограбили их купцов.

В 1493 году в Ревеле был сожжён какой-то русский, уличённый в скотоложстве, причём некоторые ревельцы говорили русским, что они сожгли бы и русского князя, если бы он поступил, как его подданный. Иван III, до которого дошли эти слова, потребовал выдачи ревельского магистрата и, не получив удовлетворения, велел схватить ганзейских купцов в Новгороде. Немцы предлагали съехаться для переговоров на острове реки Наровы, но переговоры не состоялись.

Вообще несогласия возникали очень часто, но улаживались уполномоченными, съезжавшимися с обеих сторон. Сохранилось известие, что такой съезд уполномоченных состоялся в 1420 году в городе Нарве, бывшем тогда под властью Ливонского ордена. Но договоры быстро нарушались, и снова начинались недоразумения.

Издревле существовало 3 пути для торговых сношений Ганзы с Новгородом: первый главный путь — по Балтийскому морю до Котлина, затем по Неве, Ладоге и Волхову; второй путь — по Нарове через Псков; и третий — через Пернов, Чудское озеро и Псков. Другие пути считались контрабандными. Понятно поэтому, что после падения Великого Новгорода Нарва оставалась почти единственным пунктом, представлявшим громадные удобства для коммерческих оборотов, так как через неё главным образом текла ганзейская торговля.

Ганзейцы ещё в 1521 году делали попытки к открытию торговой конторы в Нарве, но против этого восстали ливонские города, боявшиеся усиления Ивангорода при посредстве Нарвы и непрочности нарвской торговли ввиду столь близкого соседства опасного врага. Но на ганзетаге 1542 г. Вновь вносится предложение о принятии Нарвы в Ганзейский союз. Ревель соглашался на это под условием, чтобы Нарва, бывшая ещё под властью Ливонии, прервала сношения с Ивангородом. Особенно хлопотал о включении Нарвы в союз город Любек. Представители самой Нарвы, сознавая всю выгоду для Ганзы от включения столь важного приморского города в союз, со своей стороны, ставили условием вступления в этот союз освобождение от обязанности нести военные повинности и являться на общие ганзетаги. «Условия небывалые в Ганзе XV столетия!» — замечает Форстен.

Иван Грозный ещё в 1557 году (до завоевания Нарвы) добивался торговых сношений с Ганзою через Ивангород и отправил посольство в Нарву, обещая её купцам свободную торговлю в Ивангороде, откуда и русские свозили бы свои товары в Нарву. Царь соглашался построить особый торговый двор в Ивангороде. Хотя существовало подозрение, что он хочет собрать в Ивангороде запас оружия, однако рат (то есть городской совет) Нарвы разрешил торговлю с Русью и постановил лишь взимать подать с купцов, ездивших во Псков и Новгород, причём подать эта обращалась на укрепление нарвских стен.

Конкуренция Нарвы даже для Ревеля была настолько чувствительна, что в 1561 году ревельцы обратились к королю шведскому Эрику XIV с просьбою запретить Любеку и другим немецким городам торговлю с Нарвою. Однако немецкие города не желали поступиться собственными интересами, так как им самим было выгодно удержать торговлю в Нарве, бывшей тогда, как мы уже сказали, одним из важнейших пунктов для торговых сношений запада Европы с Россией.

Торговые обороты города Нарвы расширялись не от одной связи с ганзейскими городами.

Предприимчивые английские купцы, отыскавшие новый путь в Россию мимо северных берегов Скандинавского полуострова и получившие торговые льготы у Ивана Грозного, проникли и в Нарву. Христофор Гудсон, Лаврентий Манлей и Георг Миддлетон, с дозволения Ивана Васильевича, основали торговые дома в Нарве.

Привилегия на право торговли с Россией была дана особой, образованной в Лондоне, «Российской компании», которая и рассылала своих агентов в русские города. Но впоследствии в Нарву проникли и другие английские купцы, не принадлежавшие к названной компании. Эта конкуренция была весьма неприятна последней, и вот в 1567 г. От имени королевы английской был послан в Россию Лоренс (Лаврентий) Манлей, а с ним Николай Проктор, и им поручалось уладить торговые недоразумения. С этою же целью месяца через три был отправлен в Москву и Георг Миддлетон. В письме королевы, которое повёз этот новый депутат, говорилось: «В числе поручений, возложенных на Миддлетона, главное состоит в том, чтобы он тщательно ходатайствовал у вашего величества о взятии под стражу в самоскорейшем времени некоторых англичан в Нарве (Томаса Гловера, Ральфа Руттера, Джемса Уаттона и Христофора Беннета), которые с явным к нам пренебрежением, с величайшим обманом для наших подданных и к немалому оскорблению вашего величества, показали себя в отношении к нам чрезвычайно неверными, дерзкими и лукавыми. Без ведома своих господ, находящихся в Англии, они, как мы слышали, тайно вступили в брак с польскими женщинами, и потому, если к арестованию их не будут приняты меры тотчас и наверное, надобно опасаться, что они убегут в Польшу». К этому прибавлялось, что будущею весною королева предполагает отправить в Москву посла с почётными купцами для переговоров о делах торговых.

Действительно, вскоре (летом 1568 г.) В Москву было отряжено новое посольство с Рандольфом во главе, а вместе с тем было отослано в Москву через Нарву и письмо королевы Елизаветы от 16 сентября 1568 года.

Вместе с этим письмом Елизавета в другом послании на имя нарвского магистрата выражала своё удивление, что послы её к царю, Манлей и Миддлетон, были задержаны в Нарве. По этому поводу королева писала в Нарву, что весьма удивлена отказом пропустить её посланника Георга Миддлетона, особенно учитывая дружеские отношения и многочисленные знаки взаимного благоволения между ней и русским государем, а также между их подданными. Она сообщала, что имеет для государя важные известия, и потому просила, во-первых, в силу их послушания своему государю, и во-вторых, в знак уважения к ней самой, как можно скорее доставить её письмо царю. Этим, писала она, они окажут услугу не только своему государю, но и заслужат её благодарность, которую она не преминет выказать при удобном случае.

Переговоры с Москвою окончились очень счастливо для Российской компании в Лондоне. За нею была подтверждена прежняя привилегия от 22 сентября 1557 года, в силу которой ей предоставлялось право торговли в Казани и Астрахани, в Нарве и Дерпте, а также в Персии через Россию; теперь эта торговля признавалась монополией компании, а гавани на Ледовитом океане и Белом море были закрыты не только для английских купцов, не принадлежавших к Российской компании, но и для других иноземных купцов. Вместе с тем члены компании получили дозволение переделывать иностранные талеры в ходячую монету.

Нельзя не упомянуть, что под прикрытием торговых переговоров между Москвою и Лондоном происходили тайные совещания по интимному делу царя, предлагавшего руку и сердце английской королеве (миссия Дженкинсона). Как известно, бракосочетание двух царственных особ не состоялось, и Иоанн Васильевич вскоре женился на дочери жившего в Нарве окольничего Григория Степановича Собакина, Марфе Васильевне, которая сделалась третьею супругою Грозного.

Развитие в России английской торговли встревожило польского короля Сигизмунда, опасавшегося также и тайного провоза военных припасов через Нарву, и он писал по этому поводу Елизавете английской (в 1568 г.): «Мы ещё раз подтверждаем вашему величеству, что царь московский ежедневно увеличивает своё могущество приобретением предметов, которые привозятся в Нарву, ибо сюда привозятся не только товары, но и оружие, до сих пор ему неизвестное; привозят не только произведения художеств, но приезжают и сами художники, посредством которых он приобретает средства побеждать всех. Вашему величеству не безызвестны силы этого врага и власть, какою он пользуется над своими подданными. До сих пор мы могли побеждать его потому, что он был чужд образованности, не знал искусств; но если нарвская навигация будет продолжаться, то что будет ему неизвестно?» Сигизмунд предрекал, что если не положить предела торговле России с Англией через Нарву, то «русский царь в безумной гордости устремится на христианство».

Нельзя не заметить, что Сигизмунд всеми силами старался устроить дело так, чтобы Ливония перешла к нему в руки, а отнюдь не к русскому царю. Поэтому он всячески препятствовал русским утвердиться в Нарве или другом приморском городе; когда же русские взяли Нарву, он стремился уронить торговлю этого города, поставщика на всю Россию. Быть может, Сигизмунду удалось бы утвердиться на Балтийском море, в Ливонии, и, в свою очередь, завоевать Нарву; но этому препятствовали весьма существенные обстоятельства, а именно зависимость короля от шляхты, под влиянием которой он откладывал со дня на день исполнение своих планов, религиозная смута и отношения к Литве, прусским городам и императору Максимилиану II.

При таких условиях противодействие Польши не могло уронить английской торговли в Нарве. По словам Форстена, англичане стремились даже сделать нарвскую торговлю своей монополией, как это им удалось относительно беломорской. Однако в этом они получили отказ: Нарва до самого своего падения продолжала оставаться «общеевропейским рынком». «Что царь отказал англичанам, — говорит Форстен, — в их нарвских искательствах, тем более говорит в пользу политической дальновидности Иоанна, что ведь он осыпал англичан такими щедротами в Белом море, которые удивляли самих англичан; то, что было возможно относительно беломорской торговли, было немыслимо в Нарве; царь высоко ценил этот пункт, понимал, что в Нарве у него звено, соединяющее его подданных с западною Европой; в Нарве у него лучшая коммерческая школа для его ещё начинающих коммерческий курс подданных. Он всем готов был поступиться, только не этим любимым детищем своим. Англичане напрасно думали, что Иоанн не видел насквозь их своекорыстия; когда оно не вредило России, он его допускал, но как скоро с этим связывалось всё будущее его государства, — он решительно отказывался от прежней тактики, которой держался с англичанами. Передать им Нарву значило потерять счастливую связь с Европой».

Кроме торговли с ганзейскими городами и Англией, Нарва завязала сношения с Голландией, Шотландией, Данией, Францией и Испанией. Нарвский рейд, несмотря на его значительные неудобства для мореплавателей, постоянно посещали торговые суда под всевозможными флагами. Нарва, по выражению Карамзина, купечествовала с целой Европой и даже своею торговлею способствовала возвышению Новгорода.

Россия отпускала через нарвский порт, по словам Флетчера, одного воска 50 тысяч пудов; с завоеванием Нарвы шведами в 1581 году цифра отпускаемого Россиею через Нарву воска упала до 10 тысяч пудов, то есть уменьшилась в 5 раз.

Из челобитной торговых людей, поданной Алексею Михайловичу, в которой, между прочим, изложена история торговых сношений России с иноземцами, мы узнаём, что во время существования торговой пристани у Ивангорода казною собиралось вдвое более пошлин, чем с архангельского порта, а именно ежегодный доход казны простирался до 50 тысяч рублей. Болховитинов в своей истории княжества псковского говорит, что до XVIII столетия по Нарове сплавлялся корабельный лес, от продажи которого одной пошлины собиралось до 15 тысяч рублей.

В 1567 году на Нарове было одних любекских кораблей — 33, в 1570 году 40 любекских кораблей прибыло в Нарву с солью, сельдями, хлебом и другими продуктами. Особенно много было английских кораблей. Англичане через Нарву завязали торговые сношения с Персией и Арменией. Стечение иностранных «гостей» (то есть купцов) в Нарве бывало громадное; туда свозилось такое обильное количество товаров, что, по словам летописи Ниенштедта, цена на них падала, и они продавались здесь дешевле, чем в самой Германии. По свидетельству той же летописи, царь очень радовался развитию торговли в Нарве, так как надеялся таким образом прочнее утвердиться в Ливонии; поэтому иностранные купцы были в большом почёте, за ними ухаживали, их приглашали в дом наместника в Нарве и угощали на славу.

Предметами нарвской торговли, кроме леса и воска, служили ещё лён, пенька, сало, соль, пряности и напитки, меха, полотна, бархат, шёлк и так далее. Причину расширения нашей северной торговли вообще, а нарвской в частности, следует искать в двух обстоятельствах: во-первых, в самом географическом положении Новгорода и окрестных мест, лежавших на естественном водном пути, сближавшем западную Европу с Россией, а через последнюю — с Азией (припомним, что до XVI столетия не было южного морского пути в Индию); во-вторых, — в очень печальном моменте русской истории, — в монгольском нашествии. Как это ни странно, но дело обстоит именно так. Известно, что монголы в своём опустошительном шествии по России не достигли Новгорода. После разорения больших городов южной и средней России, торговля из них перешла на север и здесь, благодаря местным условиям и особенностям режима новгородской жизни, свила себе прочное гнездо; после же падения Новгорода перешла во Псков, Нарву и другие города, представлявшие удобства для торговых сношений.

Усиление нарвской торговли было не по душе врагам московского царя. Из письма к Елизавете английской мы видели, как боялся расширения торговых сношений Москвы через Нарву Сигизмунд польский. Не ограничиваясь этим письмом, он в 1571-м году издал указ, запрещавший нарвское плавание, и грозил ослушникам лишением всех привилегий и обвинением в оскорблении королевского величества. Но кроме того, упрочение московского князя в Ливонии представлялось опасным и нежелательным для самой Германской империи. Вот почему 27 ноября 1561 года Фердинанд I издал указ, составленный в том же духе. «И наши предшественники, и мы сами, — объявлял Фердинанд подвластным ему курфюрстам, князьям, рыцарям и бюргерам, — неоднократно обращались ко всем своим подданным и запрещали им, под страхом строгого наказания, вывозить из империи орудие, латы, мотыги, панцири, порох, олово, серу и иные военные снаряды. С тех пор, как московский царь начал воевать Ливонию, мы запретили своим подданным иметь с ним какие бы то ни было торговые сношения, доставлять ему провиант или оружие. Несмотря, однако, на это, до нас доходят сведения, что сношения с русскими всё-таки поддерживаются, и им доставляют, кроме оружия и пороха, в большом количестве соль, сельди и другие съестные припасы. Поддерживаемый немцами и другими иностранцами московский царь всё усиливается и с большим успехом ведёт свою опустошительную войну в Ливонии: после Нарвы с её фарватером в его руки попали Дерпт, Мариенбург и многие другие города и крепости. Разорена вся Ливония, множество людей обоего пола уведено в плен, захвачен скот и имущество жителей; чего нельзя было унести — русские предали огню и мечу. Таким образом, Ливония лишена и народа, и денег, и провианта; у царя же силы всё растут и дошли уже до 130 тысяч человек. Опустошительные набеги московитов достигли уже до самой Курляндии; многие знатные мужи Ливонии погибли или томятся в плену, например, Вильгельм Фюрстенберг. Лучшие части провинции, как Эстония, Гаррия, Вирланд, — в руках великого князя московского. Помогая русским, вы помогаете врагам всей Германской империи. Мы решили не допустить унижения и умаления империи и сделаем всё от нас зависящее для сохранения мира и спокойствия. Под страхом уничтожения всех регалий, ленов, привилегий, льгот и прав мы запрещаем всем подданным империи сноситься с русскими и доставлять им оружие и провиант. Это приказание наше должно быть тотчас обнародовано во всех княжествах, землях, городах и местечках». Ещё до издания этого указа император просил Фридриха II, Эрика XIV, Елизавету английскую, Маргариту нидерландскую, Любек и другие города отказаться от торговых сношений с Русью через Нарву.

Шведский король Эрик, со своей стороны, воспретил торговлю с Нарвой. Ганзейским городам подтверждались их привилегии лишь с условием не ездить в Нарву. Любеку, в случае неповиновения, король угрожал, что найдёт средство подчинить его своей воле. Ревель объявлялся единственным стапельным пунктом на восточном берегу Балтийского моря.

Однако любекские корабли всё-таки приезжали в Нарву. «Плавание в Нарву продолжается, — жаловался Ревель королю, — и русские получают от любчан и других всевозможные товары; нарвское плавание грозит Ревелю совершенным обеднением; следствия его скажутся и на благосостоянии всей Ливонии». Тогда Эрик решил прибегнуть к силе: в море было послано несколько военных судов и галер для захвата купеческих кораблей, появлявшихся в виду нарвского фарватера; Эрик просил и местное население помочь ему в захвате контрабандных кораблей, обещая ему половину захваченного товара. Ревельцы с необыкновенным усердием отозвались на призыв короля, и начинается система каперства: корабли, направляющиеся в Нарву, захватываются, добыча конфискуется. Наконец, в 1562 году Эрик издал инструкцию своему адмиралу в наровском фарватере расположиться между Нюландом и Лифляндией и не допускать иностранные суда, ганзейские, датские, английские, испанские, шотландские и фламандские, ни в Нарву, ни из Нарвы. Система каперства, учреждённая шведским, а затем датским и польским королями, сильно роняла торговлю в Нарве. В 1568 году был захвачен даже один голландский корабль, потерпевший крушение, несмотря на заявление его экипажа, что он направляется не в Нарву, а в Ревель.

Торговля англичан в Нарве была прочнее; они принимали всевозможные меры предосторожности против корсаров. В 1567 году агент английской компании Гудсон привёз в Нарву товаров на 11 тыс. Фунтов стерлингов (сукно, каразея, соль). В 1569 г. Он доставил товар в Нарву уже на 3 кораблях и надеялся, в свою очередь, нагрузить их в Нарве, при этом заботился лишь о вооружении экипажа огнестрельным оружием на случай встречи с пиратами. На обратном пути их действительно окружили польские корсары, но были побеждены: один корсарский корабль ушёл в море, другой был сожжён, а остальные четыре были приведены в Нарву и с 82 пленными пиратами выданы воеводе.

По свидетельству летописи Рюссова, в 1570 году несколько данцигских крейсеров было взято в плен англичанами в наровском фарватере и привезено в Нарву; более 70 пленных было повешено, в числе их был капитан Асмус Хендриксон. По словам той же летописи, торговля в Нарве, несмотря на каперство, процветала, а в Ревеле клонилась к упадку. «Не только любекские города при Балтийском море, — говорит Рюссов, — но и все французы, англичане, шотландцы и датчане большими толпами отправлялись в Нарву и вели большую торговлю, происходившую сперва в Ревеле, различными товарами, золотом и серебром; из-за этого город Ревель стал пустым и бедным городом. Тогда-то ревельские купцы и бюргеры стаивали в розовом саду (ирония!) И на валах и с большой тоской и печалью смотрели, как корабли неслись мимо города Ревеля в Нарву... В то время город Ревель был печальным городом, не знавшим ни конца, ни меры своему несчастью».

Между тем как нарвская торговля с каждым годом расширяла свои размеры, внезапно в 1570 году в Нарву нагрянули опричники (уже разграбившие Новгород), может быть, привлечённые слухами об её богатстве, и, уличая граждан в намерении передаться польскому королю, стали, по обыкновению, грабить мирных обывателей и насиловать их жён и дочерей.

Много товаров и добра было побросано в прорубь реки Наровы, и туда же, надо полагать, вслед за товарами были отправлены и их владельцы.

Рюссов следующим образом описывает постигшее Нарву бедствие: «В то же время (1570 г.), после казней, имевших место в Новгороде и Пскове, московский царь отправил несколько тысяч опричников в лифляндскую Нарву. Сначала опричники делали вид, как будто идут на шведов в Лифляндии; но когда их впустили в Нарву, то они начали немедленно убивать граждан, свирепствовать и бушевать. Не было пощады никому из русских, будь он высокого или низкого звания, и даже женщинам и детям. Но немецким купцам и лифляндским крестьянам не было причинено никакого вреда; им было только запрещено под угрозою потери жизни и имущества прятать у себя русских, как старых, так и молодых. Во время этого избиения все дома, амбары и лавки были разграблены, а товары, состоявшие из льна, воска, сала, кож, конопли и драгоценных мехов, на громадную сумму денег, были вытащены на улицы и в поле и преданы огню... Так как, однако, всех товаров сжечь не удалось, то они перенесли их к нарвскому мосту, сделали в реке прорубь и, разорвав товары на мелкие куски, бросали их в реку, где они тонули или плыли в море... И никто не осмеливался спасать своё имущество».

В 1568 году корона шведская перешла в руки Иоанна III, герцога Финляндского, брата Эрика. Иоанн III прекратил начавшуюся при его брате войну с Данией, и на основании мира, заключённого в Штеттине в 1570 году, между прочими пунктами договора, ганзейским городам было предоставлено свободно торговать с Нарвою. Вскоре, однако, Иоанн III был вовлечён в войну с Россией и пытался вновь уничтожить свободу нарвской торговли из боязни, что в Нарву вместе с товарами будут доставляемы военные припасы.

Шведы воспользовались тем, что Иоанн Грозный отозвал из Эстляндии свои войска, и сделали ряд нападений на русские города, но почти всюду были отбиты.

В 1574-м году шведский флот потерпел крушение близ нарвской бухты, которая и теперь ещё, несмотря на массу произведённых работ по очистке и углублению дна, изобилует мелями.

При этом адмиральский корабль был выброшен на берег, а экипаж погиб, кроме одного дворянина, который был схвачен русскими и долгое время жил в Нарве. В летописи Рюссова об этом читаем: «В 1574 г. Военные корабли короля шведского отправились в Нарву преследовать московита. Но здесь им удалось не больше, чем и в других походах и замыслах, потому что, когда они прибыли к нарвскому рейду, то поднялась страшная буря, разогнавшая корабли и прибившая адмирала к берегу. При этом погибли почти все люди; между ними был также один дворянин из Мейсенской земли, по имени Антоний Илох, живьём взятый московитом и после долгого заточения повешенный в Нарве».

После этого шведская эскадра в 1577 году бомбардировала устье Наровы и сожгла построенные здесь три деревянные крепостцы, в которых погибли и её защитники (75 человек); пять человек, спасшихся от огня, не избегли, однако, плена.

Иван Грозный, собрав большое войско, со своей стороны, хотел сделать нападение на Лифляндию, чтобы пробиться наконец к Балтийскому морю, но это ему не удалось. Шведский король Иоанн III, в союзе с польским королём Стефаном Баторием, в руках которого сосредоточилась большая часть владений упразднённого Ливонского ордена, напали на Россию с двух сторон.

Баторий, командуя искусным наёмным войском, составленным из венгров и немцев, взял Полоцк, а за ним несколько других городов. Он подступил к самому Пскову, но здесь встретил энергичное сопротивление и должен был оставить своё наступательное движение на Россию.

Между тем 18 июля 1579 года шведский адмирал Бент Северинсон опустошил предместье Ивангорода и Нарвы. Немного времени спустя и сама Нарва была обложена шведами, предводительствуемыми Генрихом Горном.

Однако и на этот раз счастье им не благоприятствовало.

Наступила суровая осенняя пора. Каждый день лили с утра до вечера дожди, так что у многих солдат одежда, пропитанная влагой, начала гнить на теле. К этому ещё, вследствие недостатка в продовольствии, ввиду запоздания посланных из Швеции кораблей с провиантом, присоединился голод, а с ним всевозможные болезни. После трёх недель безуспешной осады шведы отступили от Нарвы, потеряв 4000 человек.

В летописи Рюссова осада Нарвы 1579 года описывается следующим образом: «13 сентября шведы осадили Нарву, по случаю чего была большая радость и ликование по всей Ливонии, особенно же в Ревеле. Но скоро после этой радости наступило великое горе и печаль, так как этот нарвский поход и осада окончились крайне несчастливо. В продолжение двух недель, во всё время, которое шведы пробыли под Нарвой, им встречались постоянные неудачи: во-первых, несносная дождливая погода, которая так одолевала солдат, что у них сгнила одежда на теле; во-вторых, адмирал чересчур замедлил доставкою артиллерии и кораблей с провиантом, вследствие чего в лагере произошёл такой голод и изнурение, что от голода умерло более 1500 кнехтов; в-третьих, и татары стали ставить шведам препятствия при фуражировке и наносили им вред, так что они никак не могли добыть чего-либо из земель неприятеля. И когда выходил отряд шведов немного посильнее, то татары всегда убегали от них; когда же шведы возвращались назад в лагерь, то татары снова поспешно нападали на них и постоянно мучили шведов. Итак, когда повсюду рушились все попытки шведов, и когда их совершенно одолели голод и горе, то вследствие крайней нужды они в сентябре отступили от Нарвы». Вообще шведы всюду терпели от сырости и недостатка съестных припасов.

Отступление шведов только отсрочило падение Нарвы. Россия, истощённая уже войнами с татарскими ордами: Казанскою, Астраханскою и Крымскою, а также предшествующей борьбою из-за Ливонии, не могла оказать должного сопротивления, которое сломило бы натиск сильных союзных войск Польши и Швеции.

18 июня 1581 года Иоанн III (шведский) прислал инструкции своим генералам Делагарди, Флемингу и Горну, в которой предписывалось, собрав все военные силы, идти к Нарве и там сделать разведки, какую Нарву легче взять, немецкую или русскую. Если бы взятие Нарвы оказалось невозможным, Делагарди предписывалось идти в Ингерманландию, занять Нотебург, Яму и другие крепости. Если бы, однако, взятие Нарвы не представляло особенных трудностей, то следовало приступить к её осаде, отправив при этом разведчиков ко Пскову для того, чтобы узнать, в каком положении находятся дела польского короля. Во время осады Нарвы с суши и с воды 1000 человек должно было находиться для рекогносцировок между Новгородом и Псковом. Если бы Делагарди удалось взять Нарву, военную добычу предписывалось разместить по ближайшим крепостям, а в случае штурма дозволить солдатам в течение 24 часов грабить жителей города, причём воспрещалось лишь присваивать церковные колокола и военные припасы. Женщин, стариков, детей и духовенство предписывалось не трогать, под угрозою смертной казни. По взятии Нарвы шведы обязаны были укрепить разрушенные стены; все кнехты должны были принять участие в этой работе. Если бы, наконец, Нарвы никоим образом нельзя было взять, то Делагарди предписывалось отступить и построить лишь у устья реки Наровы несколько блокгаузов для заграждения подвоза к городу военных снарядов и съестных припасов.

В 1581-м году шведский полководец Понтус Делагарди и адмирал Флеминг, приплывшие с войском по Финскому заливу и Нарове, с трёх сторон обложили Нарву. После непрерывной канонады в течение двух дней и двух ночей, пробив толстые трёхсаженные стены, шведы решили идти на приступ. Положение осаждённых было отчаянное, так как им неоткуда было ждать помощи. Делагарди обещал, в случае взятия Нарвы, отдать людям город на разграбление в течение суток, и это обещание так сильно подействовало на корыстолюбивых воинов, что они, по выражению хроники Рюссова, стали готовиться к штурму города, как будто к пляске.

6 сентября 1581 года Нарва пала. Разъярённые шведы не дали пощады ни старым, ни малым и, воспользовавшись разрешением своего военачальника, в течение суток бесчинствовали в завоёванном городе; при штурме пало до 7000 русских.

Потеря Нарвы для русских была очень чувствительна. Мало того, что Россия потеряла крепость, которая должна была удерживать шведов в их наступательном движении, она лишилась ещё одной из лучших, если не самой лучшей по тому времени гавани, в которую приходили корабли всех наций и привозили России всевозможные товары, начиная с первой необходимости и кончая предметами роскоши.

Вслед за Нарвой были взяты шведами Ивангород (17-го сентября 1581 года), Яма, Копорье, Орешек и Виттенштейн.

Вот как летопись Рюссова описывает взятие Нарвы Понтусом Делагарди в 1581 году:

«Между тем как Карл Генриксен был вполне занят Гапсалем, в Эстонию прибывает Понтус Делагарди, шведский военачальник, полководец и губернатор, с большим войском и поспешно идёт также к Гапсалю окончить переговоры с русскими насчёт замка. Когда же все дела были там улажены, то он снова прибыл в Ревель, роздал жалованье всем воинам и тотчас же по суше отправился к Нарве, а также по морю велел отправить королевскую армаду кораблей и галер с сильной артиллерией и боевыми снарядами, также несколько кораблей с людьми. Адмиралом этой армады и кораблей был господин Клаус Флеминг. Тогда была война, и военные клики в земле московита раздавались по всем концам. А так как к делу было приложено самое неутомимое усердие, то и всемогущий Господь даровал в нём счастье и своё благословение.

4-го сентября шведы стали обстреливать Нарву со всех сторон из 24-х двойных и половинных картаун (осадных пушек), которые были так велики, что все воины разных народностей, находившиеся перед Нарвою, сознавались, что до сих пор не видывали ни у одного государя таких орудий. Прострелявши беспрерывно два дня и две ночи и проломив стены, толщиною более трёх сажен, они стали приготовляться к приступу и сначала добром потребовали сдачи города. Но русские в Нарве не хотели сдаваться.

Понтус Делагарди разрешил идти на приступ не только ландскнехтам, но и гофлейтам, матросам и всем, кто только пожелает.

И если, с Божьею помощью, они приступом возьмут город, то в продолжение 24-х часов в их распоряжении будет всё добро, находящееся в Нарве, и всем, что в это время каждый сможет или захочет добыть, тем может воспользоваться. Тогда скоро все снарядились и стали собираться на приступ, будто на пляску. В деле участвовали также и все капитаны, военные советники и командиры. Идти на приступ вызвались также и гофлейты или рейтеры, шведские и немецкие, и выбрали из своей среды начальника и знаменосца, которые должны были вести их. Тогда Шведер Лундский был избран начальником, а Асмус Зольтведельский прапорщиком жаждавших приступа гофлейтов. Оба упомянутые начальника, вместе с начальниками и прапорщиками шведских и немецких кнехтов и гофлейтов, или рейтеров, храбро и весело предводительствовали своим отрядом.

Когда же они все вместе бросились на приступ, то сначала казалось, что дело будет очень трудно. С начала штурма пали Юрген Бельцков, прапорщик немецких кнехтов, и Асмус Зольтведельский, прапорщик гофлейтов, вместе с несколькими кнехтами и гофлейтами. Но наконец, счастье перешло на сторону шведов, и они с первого же приступа ворвались в Нарву. Когда же они взобрались на блокгаузы и лестницы внутри города, которые построены были как нельзя более выгодно для них, тогда в Нарве началась резня и истребление; тут не щадили ни старого, ни малого. При этом, по признанию самих русских, было избито две тысячи стрельцов и триста бояр (боярских детей) с их слугами, — всего около тысячи человек, всего же было убито около семи тысяч человек русских горожан, жителей и их жён и детей и всякой челяди. Тут же на приступ ходили и некоторые везенбергские и падисские русские, перешедшие на службу к королю шведскому и обошедшиеся со своими земляками и кровными ещё хуже и жесточе, чем шведские и немецкие кнехты.

Что за радость была тогда в Ливонии и особенно в городе Ревеле, и что за печаль в Москве и по всей России, может представить себе всякий разумный человек. В этом приступе наших, слава Богу, пало очень мало; между ними самыми знатными были оба упомянутые прапорщика. Таким образом, королевство шведское овладело Нарвою в 1581 году, 6-го сентября.

Эта потеря города Нарвы была для московита не малым позором и ущербом, потому что Нарва была одним из его важнейших владений, которые он считал выше и лучше всей Ливонии, ибо тут он устроил складочное место товаров для всех московитов и русских; сюда приезжали корабли всех христианских народов, привозя московиту всякие припасы, какие только мог он пожелать, и покупая там всякие товары, и жили с его милости».

О взятии Ивангорода имеются некоторые подробности в современных записках курляндского герцогского гофрата Лаврентия Миллера. В них говорится: «Замок против Нарвы есть крепость, расположенная на великой горе. Русские зовут эту крепость Ивангородом, купцы же называют её русскою Нарвою. В Ивангороде находился гарнизон, состоявший из 3 тысяч московитов, не желавших сдаваться. Господин Понтус, предложив сдачу, дал им три дня на размышление, а по миновании этого срока, направил свои картауны на крепость и велел сделать залп на воздух поверх крепости. Московиты хорошо знали, что великий князь не приходил на помощь ни Полоцку, ни Великим Лукам, не придёт и к Пскову; без всякого сомнения, знали, что им был важнее единственно Псков; могли также из крепости видеть, как обошлись шведы с московитами в Нарве, потому потребовали ещё раз переговоров. Когда же им был дозволен свободный выход из крепости со всем тем, что могли унести на себе, то они и сдали весьма сильную крепость Ивангород господину Понтусу. Выходили они из крепости опечаленные, и когда им пришлось проходить между двумя рядами шведских ратников, то никому в глаза не смотрели, а глядели на небо и знаменовали себя, по их обычаю, крестом на лоб, грудь и оба плеча, наклоняли голову к земле и снова смотрели в небо. Их проводили до границы. В крепости нашли достаточно всякого провианта, но из больших орудий нашли не более шести, из чего можно заключить, какую силу неприятель сосредоточил во Пскове».

Во все завоёванные города Понтус Делагарди посадил своих комендантов. В Нарву был назначен Карл Генриксен Горн. Сам Делагарди в награду за подвиги получил от короля каменный дом в Нарве. Одно имя счастливого в боях шведского полководца наводило ужас на русских; в церквах ежедневно пелись молебны о спасении родины от непобедимого врага.

Страх и смятение суеверных людей усиливались ещё небесными знамениями, которые наблюдались перед пришествием шведов. По словам хроники Ниенштедта, в Нарве были видны на небе три солнца, а по словам нашей летописи (Воскресенской), «в лето 7088 (1580) явилось знамение: звезда копейным образом». Указанное знамение наша летопись ставит в прямую связь с последовавшими затем завоеваниями шведов: «того же лета, — говорит летопись, — шведские немцы, придя, взяли в новгородской области городок Корелу и Ругодив, и Ивангород на Нарове, Орешек, Копорье и Яму».

Стефан Баторий, союзник шведов, завидовал их военному счастью и, по завоевании Нарвы, писал шведскому королю Иоанну III: «Ты воспользовался моими успехами и присвоил себе Нарву с другими городами немецкими». На это Иоанн III отвечал Стефану: «Что приобретено кровью наших, то наше. Вспомни, что вся Европа трепетала некогда имени готов, от которых мы наследовали силу и мужество: не боимся меча ни русского, ни седмиградского».

Обострение отношений между Швецией и Польшей было естественным последствием одинаковости поставленных обоими государствами задач. Как Швеция, так и Польша стремились присоединить к своим владениям Ливонию; Ливония сделалась для них яблоком раздора.

Между тем Иван Грозный, желая прекратить военные действия, снёсся с римским двором и через гонца Истому Шевригина просил папу Григория XIII отвлечь польского короля от кровопролития с Россиею. Папа командировал в Россию известного иезуита Антония Поссевина, которому был дан наказ, кроме посредництва в переговорах между польским королём и русским царём, всеми силами склонять Иоанна к католицизму.

Сам Григорий XIII прислал царю грамоту, в которой обещал своё содействие в примирении России с польским королём. Автор приводит следующий перевод: «А мы вам обоим извещаем желание наше и хотение, только будет похотите, в ваших рознях чтоб вас соединить и с тех мест перестанете такие великие пролития крови христианской.... А кто у кого что взял силою да кривдою, чтоб то назад воротить, а дела, которые промеж вами будут, вместе (вести?), и тогда лучше те оружия христианские на неверного вместе поворотить».

По вопросу, главным образом интересовавшему римскую курию, в надежде на способности Антония Поссевина, который устною пропагандою мог сделать больше, чем папа письмом, Григорий XIII не считал нужным очень распространяться.

Автор переводит так: «Посылаем до величества твоего книгу собора флорентийского печатную.... Просим, чтоб ты её читал и своим докторам вели приказать... А я от тебя только одного хочу так, чтоб святая и апостольская церковь с тобою в одной вере была».

Антоний Поссевин исполнил только одну часть возложенной на него задачи, ту именно, на которую папа менее обращал внимания: благодаря посредничеству присланного из Рима иезуита, между Россиею и Польшей, после многих проволочек и утомительных переговоров, в 1582 г. Было заключено десятилетнее перемирие у Запольского Яма. Некоторое время после того уполномоченные спорили ещё о титулах и величаниях в договорной грамоте, и до того горячо, что однажды Поссевин схватил за шиворот русского уполномоченного Олферьева. Как бы то ни было, губительная Ливонская война приходила к концу.

По миру с Польшею Россия отказывалась от Ливонии и уступила Польше ещё города Полоцк с Велижем. Стефан, в свою очередь, отказался от требования контрибуции, согласился не упоминать в грамоте ни о шведском короле, ни о городах Ревеле и Нарве и, кроме того, возвращал России Псков и все его пригороды (Гдов, Великие Луки, Остров и др.).

Заключив мир с Польшею, Иоанн некоторое время не прекращал военных действий против Швеции. Русские войска устремились к Нарве, Яме и даже перешли в наступление, двинувшись в Финляндию. Князь Дмитрий Хворостинин победил шведов у села Лялицы, в Водской пятине, а воевода князь Ростовский, Судаков и Хвостов разбили шведское войско на берегах Невы, у Орешка.

Однако истощённая непрерывными войнами Россия жаждала мира и со шведами.

26 мая 1583 г. На берегу реки Плюсы, впадающей в Нарову в семи верстах выше города, состоялся съезд русских и шведских уполномоченных. С русской стороны для переговоров были командированы: князь Семён Лобанов, Игнатий Татищев и Иван Феофилактьев, при дьяках Петелине, Бурцове и Костине; шведскими делегатами явились Понтус Делагарди, Клас Тотт и Стенбок. Переговоры, сопровождавшиеся бурными прениями, долгое время не приводили ни к какому соглашению. Шведы намерены были возобновить уже военные действия; наконец, было заключено перемирие первоначально на два месяца; но затем, 10 августа, уполномоченные съехались снова на том же месте и продолжили срок перемирия до трёх лет.

По смерти Иоанна Грозного, Понтус Делагарди, управлявший в качестве наместника шведского Эстляндией, спрашивал новгородского воеводу, князя Василия Фёдоровича Скопина-Шуйского, будут ли русские при новом царе соблюдать условия Плюсского перемирия, и не пришлёт ли царь делегатов в Стокгольм для заключения вечного мира со Швецией. В письме своём Делагарди назвал шведского короля великим князем Ижорским и Шелонской пятины в земле русской. Шуйский отвечал шведскому наместнику, что в России не знают о великом князе Шелонской пятины, и что русские не намерены посылать делегатов в Стокгольм, а ждут шведских послов к себе. Делагарди в ответ на послание Шуйского прислал наглое письмо, в котором выставлял свои победы над русскими, которых неоднократно «учил смиренно». «Вы не забыли, думаю, — писал надменный швед, — сколько раз мои знамёна встречались с вашими, то есть сколько раз вы уклоняли их предо мною и спасались бегством?».

После подобного рода переписки, не предвещавшей ничего хорошего, русские и шведские делегаты 25 октября 1585 г. Снова съехались на берегу реки Плюсы. Шведы поместились в одном шатре, русские — в другом, и долгое время ни те, ни другие не выходили из своих палаток, желая устроить совещание каждый у себя. Ни шведы, ни русские не хотели сделать уступки даже в таких пустяках и, тормозя дело, подготовляли таким образом почву для взаимных неудовольствий.

Наконец, съехавшиеся приступили к переговорам. Та и другая сторона предъявляла всевозможные требования. Шведы требовали Новгорода и Пскова, русские настаивали на возвращении им Эстляндии с её городами. Прения были не менее бурны, чем и в былое время. Понтус Делагарди, на требование князя Шестунова о возвращении России Ивангорода, Ямы и Копорья, заявил: «Где это слыхано, чтобы города отдавали даром? Отдают яблоки да груши, а не города».

В спорах своих делегаты опять чуть было не дошли до объявления войны, но вовремя одумались и заключили на прежних условиях четырёхлетнее перемирие, порешив съехаться ещё для переговоров о вечном мире в следующем 1586 году.

Возвращаясь с устья реки Плюсы по Нарове, Понтус Делагарди, в ознаменование счастливого исхода переговоров, приказал стрелять из пушек, бывших на корабле. Однако, при первом же салюте, старое судно, нагруженное более, чем следовало, разломалось, и знаменитый полководец, вместе с другими лицами экипажа, утонул в Нарове.

По другой версии, «послы шведские ехали в судне на гребле, а с ними было человек с 70, и принесло судно ветром на пень, да выломило доску, а немцы начали метаться в воду, и судно потонуло, и назавтра, в субботу, выволокли из воды Пунцу» (то есть Понтуса).

Труп знаменитого полководца был отправлен в Ревель, где и погребён в Домской церкви.

О погибели заклятого врага русские послы донесли в Москву и получили ответ: «Сказываете вы, что Понтус Делагарди умер. А сталось то Божьим изволением и милостью Николы Чудотворца».

Итак, в 1581 году Нарва, пробыв в руках Иоанна Грозного 23 года, перешла во власть шведов. Приобретение спорного города, открывавшего русским пути к господству на Балтийском море, вызвало великую радость в Швеции, которая торжественно отпраздновала свои победы. Шведская армия в день св. Луки с распущенными знамёнами прибыла в Ревель. В церкви св. Николая была заказана особая служба. Графы, бароны и воины, подъехав к церкви, сошли с коней и, оставив свои знамёна на улице, в сапогах со шпорами (как повествует Рюссов) вошли в церковь. Здесь они сделали земной поклон, и затем состоялось торжественное молебствие, во время которого пастор прочитал 20-ю главу 5-ой книги Моисея («Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней и колесницы народа более, нежели у тебя, то не бойся их, ибо с тобою Господь Бог твой» и так далее). Затем после проповеди пропели Te Deum laudamus (Тебе, Бога, хвалим). По окончании богослужения был сделан салют со всех валов и укреплений. Многие плакали от радости.

Нарва пробыла под шведским владычеством до 1704 г., то есть 123 года. Отсюда понятен шведский облик Нарвы. Большинство сохранившихся доселе городских зданий, как общественных, так и частных, с их плафонами, изразцами и мозаикой, — шведского происхождения. Многие из них украшены художественными порталами, которые, как видно из сохранившихся на них надписей, восходят к XVII столетию. Обилием этих порталов Нарва превосходит Ревель; в Везенберге же их совсем не сохранилось.

Случайно находимые в земле монеты и предметы домашнего обихода, военные принадлежности, гробницы, а также уцелевшие в некоторых домах вещи, книги и картины — всё это ещё и теперь живо напоминает времена владычества над Нарвою «северного льва». Само устройство городского управления в Нарве долгое время имело в основе принципы шведского городового права, а многие местные привилегии проистекали от щедрот шведских королей.

Окрестности Нарвы с их могильными насыпями и надгробными надписями также носят на себе следы шведского господства; о нём же свидетельствуют и сами географические названия. Например, деревня Фёдоровка по Нарове, иначе называется Вазагоф, от имени Густава Вазы, имевшего здесь одну из летних своих резиденций. Следы рощи Густава Вазы, говорят, видны и в настоящее время. Берег, на котором расположена эта деревня, обращает на себя внимание красивым полукруглым выступом, у которого, вероятно, была пристань для королевской флотилии. Вообще местность, пересекаемая небольшой речкой с каменным мостом, очень живописна и избрана недаром Густавом Вазою. Шведскую эпоху напоминает название лежащей по петербургскому тракту, верстах в трёх от Нарвы, деревни «Королевской» и расположенные за мызой барона Штакельберга так называемые «королевские луга».

Впрочем, Нарва сохранила также много особенностей более древней ливонской эпохи, а некоторые географические названия окрестных мест относятся также к этому времени. Самый племенной состав Нарвы характеризуется обилием немецких, а не шведских фамилий; все это потомки отчасти старых ливонских родов, а затем и позднейших выходцев из разных немецких княжеств. Существующее же в Нарве так называемое шведо-финское общество немногочисленно.

К шведской эпохе Нарвы относятся следующие два сохранившиеся ещё в устах старожилов немцев и эстов народные предания.

Жил в Нарве богатый купец. Молва о его богатствах протекала по всей стране, но ещё более говорила эта молва о красоте его единственной дочери. Много женихов сватало её, искало взаимности чудной «нарвской девы», но всем она отказывала, так как уже любила первою любовью только что пробудившегося сердца, и любила — самого бедного человека в городе. И вот проведал о её необыкновенной красоте сам король; он шлёт в Нарву своего сына, королевича, которого сопровождают нарядные корабли, нагруженные дарами: король желает женить сына на нарвской красавице.

Купец считал себя на высоте счастья от неожиданно выпавшей на его долю королевской милости: дочь простого человека делалась женою королевича, будущего короля. Но красавица загрустила, и слёзы печали омрачили её милое лицо.

Невесту одели в пышные наряды, посадили на корабль и повезли из родного города. Она успела однако шепнуть своему возлюбленному, что никогда не будет женою королевича. В открытом море она бросилась в волны и утонула, а опечаленный жених вернулся один.

И слышится с тех пор во время бурь и непогод как бы плач и стон, несущийся от шведских берегов к нарвскому прибрежью, и часто, когда забушует море и заходят сердитые волны, видны на поверхности нарвского залива белые, как пена, руки русалки, опасные для кораблей, которым она готовит гибель.

Это предание переложено на рифмованные эстонские стихи, к которым также имеются ноты, и в таком виде оно является довольно популярною песнею для обильных эстонских певческих хоров.

Имеется и немецкое изложение этого предания в прозе и в стихах.

Другое предание источником своим имеет веками не прекращавшиеся у стен Нарвы кровавые столкновения, когда все проявления частной жизни, все душевные запросы и личные чувства отступали на задний план перед исполнением долга и воинскими доблестями. Воин Олаф поставлен был охранять знамя, водружённое на высокой нарвской стене. Под городскими стенами только что утих бой, и хранитель священного знамени должен был особенно напрягать внимание и следить, чтобы враг тайно не проник в город. Вдруг видит Олаф, словно белый призрак, что-то промелькнуло невдалеке... Всё ближе, ближе — о счастье! — это его невеста, с которою он уже давно не виделся.

— Милый! — шепчет она — я изстрадалась, я искала тебя. Мне сказали, что ты убит... Но ты жив, и я опять с тобою. Но что это ты так холоден? Олаф крепко обнял её и возразил: «Я не холоден, холодны мои доспехи; скоро я сниму их, и мы будем счастливы навеки». Он осыпал её поцелуями, ласкал её, клялся в любви. Вдруг раздался шорох: по стене ползут, и уже дерзкая рука хватает знамя, вверенное охране Олафа.

Врагов несколько человек, а он один; что делать? Как спасти город и свою честь?

И вот Олаф стремительно бросается на горсть людей, карабкающихся по стене, и вместе с врагами низвергается с высокой крепости в каменистый ров. Все погибли — и враги, и защитник знамени.

Одна бедная девушка осталась на стене: едва нашла она своё счастье, и внезапно потеряла его навсегда. «Медлить нечего! Смерть соединит нас», — решила она и бросилась с городской стены вслед за милым сердцу.

Долгое время после того, когда уже прекратилась война и мир воцарился в городе, на месте описанного происшествия в тёмные и бурные ночи являлись призраки знаменосца Олафа и невесты его в белом одеянии, слышались вздохи и крики и трепетание знамени, и долго трусливая стража обегала это страшное место.

Обращаемся к историческому изложению событий.

Через 4 года по завоевании Нарвы, в 1585 году, шведский король Иоанн III дал Нарве жалованную грамоту, в которой были выговорены особые льготы евангелическо-лютеранской церкви и предоставлены городу шведские законы. Граждане были разделены на две гильдии, освобождены от платежа податей и повинностей на 10 лет, духовенству отведены дома. Наконец, городу жаловался герб, сохранившийся и по настоящее время. На голубом поле герба изображены две рыбы (хариусы), поверх них — шпага между двух ядер, а внизу меч и под ним ядро (22 июля 1585).

Желая расположить к себе граждан вновь присоединённого города, Иоанн III, сверх указанных привилегий, 5 октября 1587 года отдал распоряжение в Кальмаре, чтобы шведы не стесняли русской торговли с ганзейскими городами. В интересах жителей Нарвы предписано было купцам, проезжавшим с товарами через Нарву во Псков, останавливаться в Нарве на 14 дней и предлагать свои товары первоначально нарвцам.

Однако гражданам не долго пришлось наслаждаться миром. В 1589 году истёк срок перемирия, заключённого у реки Плюсы.

Летом этого года начались новые переговоры между русским и шведским правительствами. Король шведский писал Фёдору Иоанновичу, что военные действия против шведов были начаты русскими, что русские учинили целый ряд насилий над подданными шведской короны, и что если Фёдор желает мира, то пусть высылает своих послов; в противном случае он, Иоанн, не будет держать свои войска без дела.

Русское правительство отвечало с достоинством, что у русских царей нет обыкновения начинать войну до окончания срока перемирия, и что если Иоанн всё-таки желает войны, то русская рать готова биться; но кровопролитие будет на совести короля шведского, нарушившего крестное целование. Тем не менее Фёдор выслал послов для переговоров со шведами «на съезд на реку Нарову, к устью Плюсы реки».

Послами были назначены окольничий князь Хворостинин и казначей Черемисинов. Им предписано было заключить мир, под условием уступки шведами Нарвы, Ивангорода, Ямы, Копорья и Корелы. За эти города они должны были предложить шведским уполномоченным 20 тысяч рублей, а без Нарвы 15 тысяч. При этом, однако, им предписывалось добиваться уступки этих городов без всякого вознаграждения с русской стороны и вообще говорить со шведскими послами «по большим, высоким мерам» (то есть предъявлять возможно большие требования).

10-го сентября у устья Плюсы съехались уполномоченные с русской и шведской стороны. Переговоры, по обыкновению, были недружелюбные, причём, по словам одного из очевидцев, русские держали себя скромнее шведов. На съезде 13 октября шведский уполномоченный Аксель Лейонгувуд вскричал, что он предлагает русским выбрать одно из двух, мир или войну. На это князь Хворостинин возразил:

— «Подумайте о том, что готовитесь сделать! Или вы думаете, что мы не знаем ваших сил. Король шведский не имеет казны, не пользуется доверием войска, он не может сопротивляться нашему царю, и если он начнёт войну, то погубит лишь жителей Ливонии. Лучше, поэтому, вам за деньги возвратить нам всё вами завоёванное и заключить с нами вечный мир, так как наш царь ни за что не потерпит, чтобы его крепости дольше оставались под вашею властью».

При этом один из русских уполномоченных сказал Лейонгувуду (очевидно, возмущённый его надменностью):

— «Ты всё твердишь о войне, но не быть тебе в ней; если же ты будешь участвовать в ней, я постараюсь тебя повидать, и тогда мы поговорим с тобою».

Несмотря на требования и угрозы русских послов, шведы не уступили ни единой пяди земли, а относительно Ивангорода, Ямы и Копорья заявили, что крепости эти уже уступлены шведским королём его сыну, королю польскому.

Фёдор Иоаннович, чувствуя своё превосходство, так как уже не было в живых сильного и опасного союзника шведов Стефана Батория, писал королю, что он не примирится со Швецией до тех пор, пока не получит отчины своей, городов ливонских, и что он заставит шведов смириться, так как ему помогут в этом император Рудольф и шах персидский, а кроме того и Литва намерена ему отдаться.

Иоанн на это отвечал: «Пришла к нам твоя грамота, писана неподобно и гордо; мы на неё не хотим больше отвечать, а полагаемся на волю Божию. Ты пишешь, что ждёшь помощи от императора и других государей, и мы рады, что теперь стал ты бессилен и ждёшь от других помощи. Увидим, какая помощь от них тебе будет. Пишешь, что Литва хочет под твою руку поддаться: всё это ложь! Мы знаем подлинно, что Литва клятвы своей не нарушит. Знай, что мы оба, я и милый мой сын (король польский), можем наших подданных, которые нам не прямят, унять, и тебе за великую твою гордость отомстить. Отец твой в своей спесивости не хотел покориться, и земля его в чужие руки пошла. Хочешь у нас земель и городов, так попытайся отнять их воинскою силою, а гордостью и спесивыми грамотами не возьмёшь».

После таких переговоров и такой переписки нечего было и думать о мире.

По свидетельству наших старинных приказных бумаг, Борис Годунов собрал около трёхсот тысяч войска с тремя стами пушек. Все бояре были вызваны из поместий, татарские царевичи также явились под знамёна. Сам царь верхом на коне выступил в поход. «Большим» полком начальствовал князь Фёдор Мстиславский, в «передовом» полку шёл князь Дмитрий Иванович Хворостинин. При нём состояли, в звании «дворовых или ближних воевод», Годунов и двоюродный брат царя Фёдор Никитич Романов-Юрьев (впоследствии знаменитый Филарет). Царица Ирина провожала государя до Новгорода. Здесь, простившись с нею, царь распределил полки: часть отправил в Финляндию, часть в Эстляндию к морю, а сам с главным войском 18 января 1590 года выступил к Нарве.

Стояла суровая зима, и поход был труден, но руководимая царём рать не страшилась ни стужи, ни предстоявших опасностей войны.

От семерых русских, взятых в плен, жители Нарвы узнали, что у царя 180 тысяч войска. 31 января русские передовые отряды явились под Нарвою и до 4-го февраля в виду неприятеля строили шанцы. Между тем князь Дмитрий Хворостинин разбил близ Нарвы 20-тысячное шведское войско, бывшее под командой Густава Банера. Банер с остатками своей армии искал спасения в Нарве, но город, осаждённый русскими и не имевший достаточного количества жизненных припасов, не мог прокормить своих защитников; поэтому Банер вскоре отступил к Везенбергу, оставив русским все свои пушки и массу военных припасов.

18 февраля, разрушив беспрестанным в течение 17 дней метанием камней и бомб часть нарвских укреплений и не вынудив коменданта Карла Горна к добровольной сдаче, русские решили идти на приступ.

Князь Токмаков с тысячным отрядом первый пошёл в пролом; за ним следовал окольничий Семён Сабуров с 750 стрельцами и почти трёхтысячным войском. Несмотря на отвагу русских воинов, первый их натиск был отбит. Мужественный князь Токмаков и окольничий Сабуров погибли во время штурма. С ними пало 700 человек (шведов — 500). Это не прекратило осадных действий со стороны русских. Войска Фёдора Иоанновича разоряли окрестности Нарвы и свирепствовали как в Эстляндии, так и в Финляндии, куда был отправлен отряд войска ещё до осады Нарвы.

Укрепления города Нарвы, сильно повреждённые русскими пушками, представляли плохую защиту для осаждённых. Царь готовился к новому штурму; но не приступая ещё к решительным действиям, русские пытались, при посредстве пленного шведа (Марделя), убедить коменданта Нарвы Карла Генриксена Горна сдать город добровольно. Однако, несмотря на то, что Мардель восхвалял милосердие царя Фёдора, «не сочувствовавшего тирании его отца», несмотря на то, что он обещал жителям города разные милости, а начальникам почести и богатства, — Горн не сдавался. Не помогли и переговоры, ведённые через другого шведа Отто Донгофа.

Наконец, когда русские уже приступили к решительным военным действиям, Горн, видя безуспешность сопротивления и желая спасти хотя уцелевшую половину нарвского гарнизона, вступил с царём в переговоры, результатом которых была сдача русским Ивангорода и Копорья.

Нарва осталась за шведами, и наш летописец ставит это обстоятельство в вину Борису Годунову, который будто бы шведам «норовил: из наряду бил по стене, а по башням и по отводным боям бити не давал». Летописец, недружелюбно относившийся к Борису Годунову, едва ли не упрекает его в измене.

На наш взгляд, положительно невозможно допустить, чтобы Борис шёл против интересов своего царя, а следовательно и своих собственных (всем известна сила Бориса у Фёдора Иоанновича). Правильнее думать, что наши летописцы, вообще не симпатизировавшие Борису, старались очернить его при всяком удобном случае; недаром же они сложили про него поговорку: «проискивался, как лисица, правительствовал, как лев, или, паче рещи, как волк, а умер, как собака».

Впрочем, иностранцы, писавшие о России, также мало симпатизируют Годунову. Голландский географ и историк Масса, живший в Москве во времена Годунова, Лжедимитрия и Василия Шуйского, даже самый поход к Нарве приписывает эгоистическим побуждениям Годунова. По его мнению, для того чтобы безнаказанно убить царевича Димитрия, Борису Годунову необходимо было подчинить себе окончательно слабого царя Фёдора, а средством к этому была война. «Борис полагал, — говорит Масса, — что царь от страха и смятения будет смотреть ему в глаза (то есть будет исключительно на него полагаться), так как Фёдор походил более на невежественного монаха, чем на великого князя и сверх того отличался легковерием и крайнею доверчивостью. Он верил всему тому, что говорил ему Борис, всё представлял на его волю, изъявлял согласие на все его желания и всё то, что он делал, было хорошо (по мнению царя)».

По словам Массы, русское войско под Нарвой простиралось до 300 тысяч человек, в числе которых было 50 тысяч черемис и татар; последние будто бы все до одного были убиты во время первого приступа.

Масса прибавляет, что Борис намеревался ещё раз идти на приступ, но «великий князь, опечаленный кровопролитием, велел отступить».

Между тем в Нарве оставалось всего 80 человек, способных к защите, и граждане решили сдаться при первом же приступе русских.

Рисуя Бориса грубым эгоистом и интриганом, Масса кончает своё повествование следующими словами: «Борис через некоторых своих приверженцев распространил по всему лагерю слух, что он единственно из расположения и любви к своему народу уговорил царя возвратиться. Таким поступком Борис приобрёл расположение многих простых людей, чему вельможи и дворяне втайне очень завидовали, но не смели говорить о Борисе что-нибудь дурное».

Странным, однако, представляется заявление Массы, что если бы Борису удалось овладеть Нарвою, то он тотчас же велел бы умертвить царевича Дмитрия, но что так как поход был неудачен, то Борис стал выжидать другого случая.

По заявлению самого же Массы, Нарва еле держалась; довольно было одного натиска, и Борис разом достиг бы своей цели. Между тем он высказывается в пользу отступления, а, по русским летописям, даже «норовил» (то есть способствовал) неприятелям. Всё это как-то перепутано.

Несомненно, что Борис не пользовался симпатиями, и будущему историку предстоит трудная задача выделить из имеющихся сведений об этой крупной исторической личности то, что составляет непреложную истину от целого слоя вымыслов и искажённых повествований.

В «Летописи о многих мятежах и разорении московского государства» (изданной в 1771 году) сражение под Нарвой 1590 года описывается следующим образом:

«Царь Фёдор Иоаннович, видя шведского короля неправду и к себе непокорение, советовал с патриархом Иовом и со своими государевыми бояры приговорили: иттить в немецкую землю под город под Ругодев. И посла послов своих и воевод в Новгород со многою ратью; а сам государь пошёл в Великий Новгород, в филиппов пост и прииде в Великий Новгород, а из Новгорода пошёл государь под Ругодев, а царицу Ирину оставил в Новгороде, а под Ругодев пришед, велел бить по стене из наряду и пробив стену, велел воеводам итти приступом со многими приступными людьми. Немцы же с города бьющеся противляхуся и крепко стояху. Воеводы же с ратными людьми взыдоша на город. Шведы же с города сбиша и убиша воевод на городе: князя Ивана Юрьевича Токмакова, да Ивана Ивановича Сабурова и иных воевод пораниша многих и голов стрелецких убили: Григорья Мамонтова и иных голов и сотников, и многих ратных людей побиша, и отбиша от града прочь. Царь же Фёдор Иоаннович, видя их суровство, и велел по граду бити из наряду беспрестани. Немцы же, видя своё изнеможение, и били челом государю со многим молением, чтобы государь их пожаловал, не велел разорити, и у них велел бы государь взять три города: Ивангород, Копорье, Яму. Он же государь праведный и щедрый, не хотя не токмо православной крови пролити, уклонися на милость, и те городы велел взяти, а по граду бити перестати повеле; и устроил в Ивангороде, и в Копорье и в Яме своих воевод и ратных людей; а сам государь пошёл в Великий Новград; а из Новграда поиде к Москве и пришёл к Москве тоя же зимы. А поход его государев под Ругодев (то есть под Ругодив, под Нарву) был в 7098/1590 году».

К описываемому времени, несомненно, относится приводимая Козакевичем в его описании города Нарвы песня, которая, по словам автора, была в повсеместном употреблении в новгородском уезде в 1826 году:

Подойду, подступлю,

Под Ивангород под стену;

Проломлю, проломлю

Пороком стену каменну;

Отворю, отворю

Колывански воротечки,

Колывански широки;

Выведу, выведу

Душу красну девицу.

Русские подступали под Ивангород два раза, — в 1590-м году и затем уже при Петре Великом, во время нарвских баталий. Что песня эта сложена ранее Петра, тому доказательством служит употреблённое в ней старинное слово «порок» (стенобитное орудие). При Петре уже не было пороков, он бомбардировал Нарву чугунными ядрами, и теперь ещё находимыми во множестве в нарвских полях. Следовательно, приведённая песня представляет наследие старины глубокой, когда русский царь отвоёвывал вотчину свою, попавшую в руки шведов.

После заключения 9-го января 1591 года перемирия со шведами, царь Фёдор Иоаннович торжественно вступил в Ивангород с восточной его стороны (то есть со стороны нынешнего ивангородского форштадта). Восточные ворота и теперь ещё видны в Ивангороде, но вход в крепость в настоящее время находится на противоположной западной стороне, обращённой к реке.

Царь ехал в деревянной карете с печью, и везли его не лошади, а люди.

Отслужив молебны в Ивангороде, Фёдор Иоаннович поехал в Москву, и здесь во время торжественной встречи митрополит Иов произнёс речь, в которой сравнивал царя с Константином Великим и Владимиром и восхвалял его за восстановление алтарей истинного Бога во граде Иоанна III, то есть в Ивангороде.

Горн за сдачу Ивангорода был посажен Иоанном III в тюрьму и затем даже присуждён к смертной казни, от которой избавился, лишь благодаря заступничеству герцога зюдерманландского Карла, брата короля.

Желая возвратить завоёванные русскими крепости Яму, Ивангород и Копорье, Иоанн отправил для переговоров об этом наместников упсальского и вестерготского к устью реки Плюсы на съезд с русскими уполномоченными, князем Хворостининым и думным дворянином Писемским. Разумеется, русские не согласились отдать шведам завоёванные с таким пролитием крови города, составлявшие издавна собственность России; напротив, они сами требовали у шведов возвращения Нарвы. Уполномоченные разъехались, не придя ни к какому соглашению.

Карл зюдерманландский, вместе с генералом Бое, осадили Ивангород, желая силою взять то, чего им не давали миром. Однако шведские войска были разбиты наголову воеводою Иваном Сабуровым и отступили от Ивангорода, так что русскому гарнизону крепости уже не понадобилось подкрепление, пришедшее из Новгорода.

Вследствие не прекращавшейся войны, в Нарве постоянно хранились большие запасы военных снарядов и пороху. В 1595 г. от неосторожного обращения с огнём взлетел на воздух пороховой погреб, при чём, по словам Хиарна, погибло около 70 человек, и были значительно повреждены стены и башни, близ которых случилась катастрофа.

Преемник Иоанна III Сигизмунд (бывший единовременно и польским королём), во внимание к военным бедствиям, постоянно претерпеваемым городом, поспешил жалованною грамотою 1594 года подтвердить все привилегии, дарованные Нарве его предшественниками на шведском престоле. Привилегии эти были направлены, главным образом, к поддержанию торговли и промышленности. К числу их относилось, между прочим, подтверждение, чтобы купцы, провозившие товары во Псков через Нарву, в течение 14 дней останавливались в Нарве и предлагали в это время свои товары сначала нарвским жителям.

Вместе с тем Сигизмунд стремился положить конец враждебным действиям между Швецией и Россией. Прибывшие ещё в 1591 году в Москву послы Сигизмунда объявили, что царь первый нарушил перемирие завоеванием шведских городов и предлагали заключить вечный мир под условием уступки Россиею хотя бы Смоленска или даже какой-нибудь деревни.

— «Хотя бы одну деревню государь ваш уступил нашему, а то как ничем не потешить на докончанье?» — говорили послы. На это им возражали: «Деревня дело пустое, нашим братьям можно уступать друг другу деревни для любви; но великим государям не деревня дорога, дороги государское имя да честь; как государю нашему отдавать от любви и от соединенья города? Государю нашему не только города, не давать и деревни».

Русское правительство, в свою очередь, требовало, кроме завоёванных крепостей, — и Нарвы. Послы Сигизмунда на это не согласились и выехали из России ни с чем.

Новые переговоры начались посылкою русских послов Салтыкова и Татищева в Польшу. Послам был дан тайный наказ следить, в случае заключения мира, чтобы «король на обеих грамотах (то есть на той, которую послы повезут в Россию, и на той, которая останется в Польше) крест целовал в самый крест прямо губами, а не в подножье, и не мимо креста, и не носом».

Относительно Нарвы предписывалось в наказе, чтобы, в случае если захотят писать её «в королевскую сторону», давать за неё от 20 до 50 тысяч золотых венгерских, «только бы перемирье закрепить и Нарву написать в государеву сторону».

Русские послы, прибыв в Польшу, добивались прежде всего главной цели — заключения мира и прибавляли, что о других мелких делах, которые ещё не были решены в Москве, во время пребывания там польских послов, они поведут речь особо. На это польские паны возразили: «Мы знаем, для чего вы этого хотите; обманываете нас, что глупых пташек: одну поймав, после всех переловите. Мы вам говорим, что, не постановя о всех тех делах, о которых не договорено, перемирья государь сам писать не велит и креста целовать не будет».

На предложение (согласно вышеупомянутому наказу) продать Нарву России те же паны радные заявили: «Это не товар, государи великих городов не продают; вот у вашего государя Псков и Смоленск; только б их продали, — и мы бы собрали с своего государства деньги большие, да за Псков и Смоленск дали». Фальшивый ответ, характеризующий «панов радных» вообще: с одной стороны — «государи великих городов не продают», а с другой стороны — «продай нам Псков и Смоленск!».

Московское правительство вынуждено было, в виду такого упорства, отказаться от Нарвы. На основании перемирия, заключённого в 1593 году на 2 года, было постановлено, чтобы каждая сторона удержала за собою всё то, чем владела, и чтобы ни для той, ни для другой стороны не было допущено никаких приращений.

В 1595 году начались новые переговоры о вечном мире, при посредничестве императорского посла Минквица в Нарве. Уполномоченные, Стен Банер, Горн и Бое со шведской стороны, князь Туренин и Пушкин — с русской, съехались у Тявзина, близ Ивангорода. С той и с другой стороны были предъявлены различные требования: шведы требовали городов, завоёванных Фёдором Иоанновичем, русские настаивали на выдаче им Нарвы и Корелы. Говорили о торговле: при заключении вечного мира необходимо было обставить её прочными гарантиями. Шведы настаивали на том, что принадлежит им. «Мимо Выборга — говорили они — торговых людей в Ивангород и Нарву, с их товарами нам не пропускать, потому что море наше, и в том мы вольны».

На это русские уполномоченные возражали: «Сотворил Бог человека самовластна и дал ему волю сухим и водяным путём, где ни захочет, ехать; так вам против воли Божией стоять не годится, всех поморских и немецких государств гостям и всяким торговым людям землёю и морем задержки и неволи чинить непригоже». Наконец, был заключён мир (18 мая 1595 г.).

По этому миру Швеция выговорила себе право свободно владеть Нарвою, Ревелем и всем чухонским или эстонским княжеством. Русские, взамен этого, удержали все свои приобретения в Ингерманландии. Итак Нарву, приобрести которую они так стремились, отстоять им не удалось. Шведы, конечно, понимали всю выгоду удержания её за собою. От Нарвы, вниз по Нарове, открывался свободный путь в море; подчинить его своему господству шведам было чрезвычайно важно. Вот почему и самую иноземную торговлю, направляемую в Русь через море, шведы стремились поставить под свой исключительный надзор и контроль, с тем чтобы извлекать из нея возможно более выгод. На этом основании тявзинским договором было, между прочим, постановлено, что торговля должна происходить на нарвской стороне, а не на ивангородской. Здесь должны были храниться весы, меры и проч.

Впрочем, тем же договором было признано, что между подданными обоих государств торговля должна быть свободна; шведы обязывались пропускать в Россию иноземных купцов, а также докторов, ремесленников и служилых людей. При этом, однако, было оговорено, что ни один иностранный купец не мог приезжать в Нарву.

Тявзинский мир не был выгоден для России. Форстен предполагает даже, что русские послы, подписывая договор, превзошли свои полномочия. По крайней мере, этот договор не был ратификован московским правительством.

Шведы, напротив, по этому миру приобретали все выгоды и стратегически, и торговые. Поэтому радость шведского правительства и населения шведских городов была беспредельна. Во всех церквах служили благодарственные молебны, пели «Te Deum», все друг друга поздравляли и проливали слёзы радости. Война была так длительна и кровопролитна, что немногие от начала её остались в живых. Императорский посол Минквиц отбыл в Германию, а шведские уполномоченные отправились в Ревель, и здесь им была устроена торжественная встреча.

На почве тявзинского мирного договора штадтгальтер Арвид Эриксон в 1595 году издал декрет (помещённый в сборнике нарвских привилегий) следующего содержания: «Торговля на русской стороне запрещается. Русские для производства торговли должны приезжать в Нарву. Каждая заключённая с ними сделка купли-продажи должна быть прописана сборщиком податей» и так далее.

В 1598 году запрещение торговать в Ивангороде снова было подтверждено. Всё это, однако, не помешало шведским купцам в 1602 году, во время страшного голода, постигшего Россию, привезти большую партию хлеба в Ивангород. Некоторые иностранные писатели, передавая это известие, неправильно утверждают, будто Борис запретил покупать у иностранцев рожь, стыдясь кормить свой народ чужим хлебом.

Мартин Бер в своей московской летописи (1584—1612 г.) Пишет об этом следующее: «По изволению долготерпеливого Бога, прибыло из немецких приморских городов в русскую Нарву (то есть Ивангород) несколько кораблей, нагруженных хлебом, которым многие тысячи могли бы прокормиться, но царь запретил россиянам, под смертною казнию, оный покупать, думая, что для него было бы стыдно, если бы в России, обильной своим хлебом, продавался чужестранный; почему иноземные купцы, не сбыв товар, возвратились назад». Свидетельство Бера необходимо признать ложным.

Может быть, Борис и стыдился кормить своих подданных хлебом, привезённым иностранцами, но это, конечно, не могло вызвать со стороны умного человека и правителя, каким, несомненно, был Годунов, упомянутого нелепого распоряжения.

Вообще в годину неурожая Годунов выказал большую энергию и распорядительность; между прочим, он держался той же системы в борьбе с постигшим отечество бедствием, какой держится правительство и теперь во время голодовок: он организовал общественные работы и отправил по городам уполномоченных для раздачи бедным людям хлеба, денег и для соответственных мероприятий на месте. В Ивангород с этой целью был отправлен Головин.

В 1601 году многие ливонцы, покинувшие родину во время борьбы Карла, короля шведского с племянником Сигизмундом, королём польским, стремившимся отнять у дяди шведскую корону, искали защиты и покровительства у Бориса. С этим фактом находится в связи и составление в 1601 году между жителями Нарвы заговора, имевшего целью предать город в руки русского царя.

Во главе заговора стал Конрад Бус, или Кондрат Буш, как называли его русские. Бус родился в половине XVI столетия в немецкой части княжества Люнебург, откуда в 1569 году переехал в Лифляндию, где и женился. До 1600 года он был на службе у польских королей Стефана Батория и Сигизмунда III, затем перекочевал к герцогу Карлу вместе со многими другими лифляндцами и эстляндцами. Карл назначил его комендантом сначала Нейгаузена, а потом Мариенбурга. В течение 1590—1600 годов Бус часто бывал в Нарве, свёл в ней знакомства с русскими людьми. Не без влияния его, вероятно, в 1599 и 1600 годах ивангородские воеводы отправляли в Нарву и Ревель купца Тимофея Выходца и некоего Иванова, чтобы агитировать в пользу русского правительства. Впрочем, надо заметить, что на Выходца была возложена Годуновым и особая миссия — просить о восстановлении в Нарве православной церкви во имя св. Николая Чудотворца. Кроме того в 1600 году в Москву приезжал нарвский ратман Арман Скров, который говорил, что его сограждане желают предаться Борису. План заговорщиков, однако, окончился полной неудачей, и Бус принуждён был, спасая свою жизнь, бежать в Москву. Прочие заговорщики были пойманы, а затем обезглавлены и колесованы. Есть основание думать, что Бус преследовал лишь эгоистические цели; иначе трудно объяснить факт нахождения его в 1611 году в рядах поляков, осаждавших Москву.

Известно, что Борис Годунов предполагал выдать свою дочь за герцога датского Иоанна, и что в 1602 году Иоанн предпринял путешествие в Россию, чтобы повидаться с невестой. Событие это памятно и для Нарвы. 10 августа 1602 г. Иоанн прибыл к устью реки Наровы, где ему была приготовлена торжественная встреча. Когда лодка, украшенная бархатом и золотом, пристала к берегу, был произведён пушечный салют, а затем боярин Салтыков и думный дьяк Власьев от имени царя приветствовали молодого герцога и, введя его в богато убранную палатку, по русскому обычаю, поднесли ему в подарок 80 соболей. Затем «светлейший королевич» был усажен в золотую карету и поехал через Нарву в Ивангород, где народ приветствовал его радостными кликами. Стены Нарвы были украшены флагами и усеяны любопытными зрителями. Процессия направлялась в таком порядке: сначала шли стрельцы, за ними выборные дворяне, в количестве 100 человек, далее свита герцога, затем в карете следовал сам герцог и с ним три датских сенатора: Гильденштерн, Браге и Гольк и, наконец, боярин Салтыков со своим полком. Иоанн был в пуховой шляпе, отделанной кружевами, золотом и серебром, в платье алого атласа, украшенном канителью немецкой работы, в шёлковых, также алых чулках, и башмаках синего сафьяна. Из Ивангорода королевич Иоанн проследовал далее в Москву, всюду встречая приём, свойственный врождённому русскому гостеприимству, а, может быть, отчасти навеянный тонкою политикою Годунова.

Масса повествует о встрече Иоанна следующим образом: «В Ивангород, куда он (герцог Иоанн) должен был прибыть, Борис прежде всего послал всякого рода съестные припасы и царскую утварь, как-то: постели, подушки, кухонную посуду, всё, что было необходимо для конюшни и погреба; туда же посланы были многие придворные, которые должны были ожидать прибытия герцога. Затем царь отправил думного дьяка, который должен был встретить герцога от имени царя. Дьяка этого звали Афанасием Ивановичем Власовым (Власьевым). Это был человек умный, несколько раз уже бывший посланником при дворе римского императора, ибо был образован и умел хорошо говорить. В помощники ему был назначен Борис Глебович Салтыков. Посланные с нетерпением ожидали прибытия кораблей из Дании. 23 июля 1602 года из Дании приехал гонец с известием, что корабли отплыли, и герцог в дороге. Гонца щедро одарили и немедленно отпустили 25 июля.

Между тем герцог прибыл к Ивангороду или Нарве. На нескольких судах, прибывших с ним, было до 400 человек, в числе которых было много дворян. Знатные вельможи, дворянство, а также и все горожане приняли его с большим торжеством и великолепием, радостно приветствуя его от имени царя. Герцогу и его свите приготовлены были лучшие дома, в которых они поместились. Здесь они провели несколько дней очень весело. Значительная поклажа герцога, утварь, деньги и вина были взяты с кораблей и на царских почтовых лошадях отправлены в Москву. Отсюда привезли также несколько экипажей, а для герцога царский экипаж, очень искусно сделанный.

По дороге во всех почтовых домах были приготовлены лошади для перевозки свиты, багажа и съестных припасов. Гонцы ежедневно скакали к царю и от царя к герцогу с ежечасными известиями. Когда выгрузили с кораблей всё имущество, герцог, пробывший несколько дней в Нарве, отправился в сопровождении большой свиты, состоявшей из московских дворян и придворных в Москву».

Обращаясь к истории Швеции, мы видим, что в 1604 г., после упомянутой уже нами продолжительной междоусобной войны между дядей Карлом, герцогом зюдерманландским, и племянником Сигизмундом, королём польским и шведским, на престол Швеции вступил Карл и вскоре короновался в Упсале под именем Карла IX-го.

Нарва, в числе других шведских городов, была извещена о коронации, причём король приглашал из Нарвы делегатов для присутствования на торжестве. Вслед за тем 24 августа 1607 года Карл IX подтвердил привилегии, данные Нарве при прежних королях. К этому же году относится постановление Карла IX относительно взимания пошлины, а именно прежние правила о том, чтобы русские купцы платили 3 талера в Нарве и 6 марок в Ревеле, были заменены новыми, заключавшимися в следующем: русские купцы, приезжавшие в Нарву с товарами, обязаны были платить 4,5 талера на сто. В случае дальнейшего следования в Ревель, им выдавалась расписка в уплате пошлины, вследствие чего в Ревеле они уже её не платили. Точно также и товары, вывозимые русскими купцами из Ревеля в Нарву, подлежали пошлине. Между тем иностранные купцы, привозившие товары в Нарву или покупавшие что-либо у русских, были свободны от всяких пошлин.

Об этом постановлении был извещён ивангородский воевода, а в Нарве приказано было поставить военный корабль, который должен был следить за правильным взиманием пошлин с русских купцов.

Король Карл имел свои причины благосклонно относиться к Нарве, так как во время борьбы его с польским королём Нарва первая признала его. Впрочем, и здесь наместник Отто фон Икскуль, считая себя несвободным от присяги королю Сигизмунду, опасался принять сторону Карла, но гарнизон и бюргеры принудили его передать последнему крепость. Сам Икскуль был отстранён от должности и посажен под арест, а на его место назначен Карлом Пётр Столпен.

Видя в жителях Нарвы своих доброжелателей, Карл ещё в 1601 году (до вступления на шведский престол) послал им интересное приглашение принять участие в церемонии крещения его сына, родившегося в Ревеле. «Наш милостивый поклон и благосклонные пожелания, — писал он. — Почтенные и мудрые любезные союзники. Мы не можем милостиво вас не известить, что наша любимая супруга 23 апреля в 12 часов ночи, слава Богу, благополучно разрешилась от бремени, и всемогущий Бог даровал нам молодого сына с весёлым видом. Оба, мать и дитя, при этом чувствуют себя хорошо, и так как мы уверены, что вы вместе с нами радуетесь этому, и так как дитя родилось в этой стране, то мы и извещаем вас, как своих верных подданных вместе со всею страною и другими городами.... И решивши крестить нашего юного сына в Ревеле, 17-го мая, мы объявляем вам наше милостивое желание, чтобы вы к указанному дню послали своих представителей и таким образом приняли участие в христианском деле св. Крещения, а затем отпраздновали это событие вместе с нами и крёстными отцами. Дано в нашем городе Ревеле 30 апреля 1601 года».

Что касается вообще отношений Карла IX к России, то, по-видимому, они были дружественны. Шведский король постоянно предлагал свою помощь Василию Шуйскому и наместникам и воеводам русских городов в тяжёлую для России эпоху самозванцев и безначалия, когда внешние враги овладевали старинными русскими городами, пользуясь враждой и несогласиями в среде бояр, преследовавших в годину бедствия свои личные интересы. Однако, из действий и различных тайных инструкций Карла нельзя не усмотреть, что, помогая России, он преследовал личные цели. С одной стороны, он всеми силами стремился положить конец усилению Польши, своего исконного врага, извлекавшего все выгоды из смутного времени в России и выдвинувшего в ней самозванцев; с другой стороны, Карл стремился урвать и в свою пользу часть, и возможно большую, из обездоленной и изнывавшей от смут обширной России.

Ещё при появлении первого Лжедимитрия король отдал приказание своим комиссарам в Финляндии доставлять все получаемые ими сведения о самозванце. На границу Финляндии было двинуто большое шведское войско, повсюду делались усиленные рекрутские наборы (каждый пятый мужчина поступал в войска). Шведские военачальники и правители постоянно предлагали русским помощь против поляков и самозванцев.

В мае 1609 года первый Лжедимитрий был свергнут с престола и убит. Сейчас же полетели об этом вести в соседние государства.

В датском (копенгагенском) архиве г. Щербачёв нашёл следующее интересное письмо о происшествиях в России:

«1606 года, 27 мая из Нарвы.
Не скрою от вас известия, что позавчера русские на Ивангороде сделали несколько выстрелов, как ныне оказывается вследствие того, что великий князь (подразумевается Лжедимитрий), сыгравший свадьбу 7-го мая, 8-го был предан пытке; когда он признался в некоторых делах, и что он хотел предать страну полякам, они размозжили ему голову, и таким образом страна теперь безначальна. Полагают, что правителем должен стать один из Романовых, и русские утверждают, что они присягнули друг другу (не изменять?), пока ими не будет избран великий князь. Если это действительно так, что вполне правдоподобно, то за этим в России последуют великие перемены».

По смерти Лжедимитрия Карл уже прямо от своего имени предложил царю Василию Шуйскому содействие к искоренению мятежа. При этом он стращал царя, что за Польшу стоит германский император и Рим, и что Испания, в свою очередь, готовит многочисленный флот, с целью утвердиться в Балтийском море и затем вторгнуться в русские владения.

Уполномоченным, посланным в Россию для переговоров о союзе со Швецией, король предписал свято блюсти прежде всего собственные интересы и требовать от русских уступки в пользу Швеции Нотебурга, Кексгольма, Ямы, Копорья, Ивангорода и Колы. В случае отказа России исполнить эти требования, послам было приказано прибегнуть к угрозе союзом Швеции с Польшей. Затем послы должны были настаивать, чтобы только Выборг и Ревель были признаны торговыми центрами, где торговля могла производиться беспошлинно. Если бы русские выражали желание торговать в Нарве, то их следовало поставить в известность, что здесь они должны будут платить такую пошлину, какую назначат шведы.

В письме к пограничным комиссарам от 24 декабря 1609 г. Карл прямо открывает свои карты: «Надо пользоваться временем смут в России, — писал он, — ибо пока между русскими нет единства, не трудно составить себе там партию приверженцев и через неё действовать в свою пользу. Не упускайте, поэтому, случая переманивать на нашу сторону сколько возможно больше русских».

В письме от того же числа на имя новгородского наместника Карл просил указать ему, кого новгородцы признают царём. При этом король, в объяснение своей просьбы, довольно бесцеремонно указывал, что «русские так же часто меняют своих правителей, как зайцы свой цвет: летом они серы, зимою белы». При всём том он выражал готовность помочь русским в борьбе с самозванцами.

Весною 1607 года до короля дошла весть о поражении Шуйского у Калуги. Он сильно встревожился и вновь подтвердил своим комиссарам, чтобы они предлагали помощь Шуйскому. В случае, если бы русские обратились, наконец, за этою помощью, предписывалось послать к королю нарочного, который должен был ехать к нему днём и ночью без отдыха. По первой просьбе русских король выражал готовность немедленно выслать несколько шведских отрядов в Выборг или в Нарву с тем, конечно, чтобы следовать далее на помощь русским городам.

Наконец, не видя исхода в непосильной борьбе с внешними врагами и внутреннею смутою, царь Василий Шуйский принял предложения Карла.

Воевода Семён Головин и дьяк Сыдавной Зиновьев, по приказанию царя, съехавшись с полномочными послами шведского короля, составили договорную запись, на основании которой Карл обязался прислать Шуйскому для борьбы с тушинским вором (второй Лжедимитрий) 5000 человек войска, при чём условлено было о пропуске шведов через копорский, ямский и ивангородский уезды и о продаже им необходимых припасов. «А как впредь нашего вельможнейшего короля и государя ратные люди, — говорилось в грамоте, — через русскую землю в Ругодив пройдут, им также под смертною казнью в копорском, и в ямбургском, и в ивангородском уезде сильно ничто не отымати и царя и великого князя подданным людям насильства никоторого не учинити; а едучи им всякие кормы покупать на свои деньги по прямой цене».

Своекорыстные расчёты Карла при заключении союза с Россией сказались уже в самом непродолжительном времени. Он предписал графу Мансфельду занять Ивангород и затем двинуться далее в глубь России, ко Пскову. Города эти, по полученным королём известиям, передались самозванцу. Карл, предписывая отвоевать их, лишь прикрывался интересами России; на самом же деле он имел в виду присоединить их к владениям шведской короны.

В тайных инструкциях комиссарам и военачальникам Карл указывал, что план его «сосредоточить все свои силы в Ивангороде, укрепить его и сделать форпостом шведских владений на востоке» остаётся неизменен.

В одном из писем к Эверту Горну король настаивал на удержании, во что бы то ни стало, Новгорода, пока не выяснится положение дел в России.

«Нам всего важнее, — писал он, — собственная польза, а потому и следует позаботиться о вознаграждении за все понесённые нами убытки в настоящей войне».

Корыстные стремления Карла обнаружились с полной ясностью после падения Василия Шуйского, когда он с одинаковым предложением помощи, — теперь уже против одних поляков (о самозванцах не упоминалось, да и не могло упоминаться в переговорах с самозванцем же), — обращался ко второму Лжедимитрию, появившемуся в Ивангороде, именуя его царём, самодержцем и великим князем всея России.

Очевидно, король хлопотал ради собственных выгод, — ради территориальных приобретений. Цель была поставлена, а средствами он не стеснялся.

В 1609 году явился в пределах России шведский полководец Яков Делагарди и в следующем году овладел укреплением Кексгольмом, а в 1611-м году завоевал Новгород. Другой шведский генерал — Горн овладел Нотебургом, Копорьем, Ямбургом и Ивангородом.

Пётр Петрей де-Эрлезунд передаёт в своей «истории о великом княжестве московском», что около того же времени в Ивангороде появился новый самозванец (третий по счёту, — диакон Сидорка из-за Яузы), который, так же, как и первые два, выдавал себя за спасённого царевича Димитрия. В Новгороде, где он был до того, его постигла неудача; но ивангородцы его признали за царя и по этому случаю три дня звонили в городе в колокола и палили из пушек. Самозванец завёл переговоры с нарвским комендантом Филиппом Шейдингом, прося помощи у шведов.

Карл IX отправил в Ивангород Петрея с письмами и полномочиями и приказал «доподлинно разведать, действительно ли это царевич Димитрий, венчанный и помазанный в Москве». Когда Петрей явился в крепость, самозванец, отговариваясь то нездоровьем, то тем, что не так одет, не хотел его допустить к себе, потому что Петрей — как это было не безызвестно Сидорке — видел и знал как в Польше, так и в Москве воскресшего Димитрия; укрываясь от внимательных взоров шведского депутата, он всё-таки желал заручиться поддержкой Швеции, и потому продолжал переговоры как с ним, так и с комендантом Нарвы Шейдингом. Однако, этому последнему, по приказанию короля, понявшего обман, запрещено было сноситься с самозванцем. Тогда, убедившись в непрочности своего положения в Ивангороде, Сидорка с преданными ему казаками 24 июня 1611 года удалился во Псков, где и был признан царём. Посланный вслед за ним шведский полководец тщетно искал его во Пскове: он снова бежал в Ивангород.

Наконец, все его мытарства завершились тем, что он был изловлен русским правительством и «жалостным образом», как выражается Петрей, повешен.

В правление Карла IX Нарву посетило большое бедствие: то был страшный пожар, вспыхнувший в 1610-м году. Пожар этот испепелил почти весь город. Имущество жителей частью сгорело, а частью было расхищено стоявшими по близости войсками. Можно себе представить положение граждан, оказавшихся в осеннюю пору (пожар случился 20 августа) без куска хлеба.

Более 20 лет отстраивался сгоревший город, так что уже в 1633-м году Олеарий, секретарь голштинского посольства, отправленного в Россию, упоминает в своих записках, что он нашёл в Нарве множество новых построек. Строительная деятельность города, подмеченная Олеарием, ясно свидетельствовала о бывшем пожаре.

Карлу IX-му наследовал в 1611 году Густав Адольф. Михаил Феодорович, утвердившись в 1613 году на престоле, потребовал от нового короля, чтобы он вывел из России свои полки и возвратил Новгород, а так как это требование не было удовлетворено, то русские войска двинулись против шведов. Вновь закипевшая война окончилась в 1617-м году, при посредничестве английского посла Джона Мерика, столбовским миром, по которому Швеция получила Ивангород, Яму, Копорье и Орешек со всеми их посадами и деревнями. Города эти Михаил Феодорович отдал Швеции, поручившись не отвоёвывать их более за себя и своих наследников «и потом будущих российского царствия великих государей, царей и великих князей».

Новгород же, Старая Русса, Порхов, Ладога и Гдов остались за русскими.

Заключению столбовского мира предшествовали переговоры между шведскими и русскими уполномоченными в селе Дедерине, в новгородском наместничестве.

На съезде 7 января 1617 года происходили бурные пререкания. Несмотря на пережитую годину бедствий, русские послы держали себя с достоинством и требовали возвращения лифляндских (ливонских) городов и Великого Новгорода, как вотчин великих государей российских.

На это шведы им отвечали: «Не только что лифляндская земля вотчина государя вашего, но и Новгородом недавно вы начали владеть, а лифляндскою землёю московские государи завладели неправдою, и за то Бог им месть воздал». Русские возражали:

— Лифляндия за нами от прародителей государей наших, от государя Георгия-Ярослава Владимировича, который построил Юрьев ливонский в своё имя, а новгородское государство было за российскими государями во времена Рюрика и ни за кем, кроме российских царей, не бывало.

Шведы говорили с насмешкой: «Видали ль вы Юрьев ливонский? Ливонских городов вам за государем своим не видать как ушей своих».

— Вы так говорите, снимая помощь с Бога, — получили они ответ; — а мы, прося у Бога милости, будем доискиваться своего: не отдадите без крови, отдадите с кровью.

Шведы продолжали: «Оставьте говорить высокие слова. Лисовский не Бог знает кто, обычный человек, — и тот с невеликими людьми прошёл всё московское государство; рати ваши, русские и татарские, мы знаем».

— Вы наши рати знаете, — отвечали русские послы, — а помните, как ваш государь нашему государю Фёдору Ивановичу отдал города Ивангород, Копорье и другие; и когда государь наш велел стрелять по Ругодиву, то немцы ваши все тотчас замахали с города шляпами и били челом, чтоб государь кровь их пролить не велел; а когда государь послал князя Фёдора Ивановича Мстиславского, то помните, какая была от наших людей в вашей земле война и плен? И нигде тогда нашим людям ваши люди противны не были; так государю вашему надобно того остерегаться: в правде всякому Бог помогает, а не в правде сокрушает».

Шведский король был рад заключению мира, что и выразил в речи своей на сейме того же 1617 года.

«Великое благодеяние оказал Бог Швеции, — говорил он, — тем, что русские, с которыми мы изстари жили в неопределённом состоянии и в опасном положении, теперь навеки должны покинуть разбойничье гнездо, из которого прежде так часто нас беспокоили. Русские — опасные соседи; границы земли их простираются до Северного, Каспийского и Чёрного морей; у них могущественное дворянство, многочисленное крестьянство, многолюдные города; они могут выставить в поле большое войско. А теперь этот враг без нашего позволения не может ни одного судна спустить в Балтийское море. Большие озёра — Ладожское и Пейпус, нарвская область, тридцать миль обширных болот и сильные крепости отделяют нас от него. У России отнято море, и, Бог даст, теперь русским трудно будет перепрыгнуть через этот ручеёк».

Здесь мы считаем уместным привести описание Ивангорода начала XVII столетия, составленное Петреем, которого мы выше уже цитировали. Это описание, краткое само по себе, несколько дополняет приведённый выше отрывок об Ивангороде за сто лет назад (начало XVI столетия), принадлежащий перу барона Герберштейна. «Крепость Ивангород, — говорит Петрей, — лежит на реке Нарове, чрезвычайно сильна и разделена на три части. Она получила название от великого князя, по имени Ивана. Касаясь затем топографии реки Наровы, Петрей замечает: «из городов Пскова и Дерпта можно было бы плавать на судах Пейпусом и Наровою в Балтийское море, если бы не мешали какие-то утёсы и кустарники, находящиеся в полумиле от крепости».

Говоря о том, что в 1612-м году Ивангород взят шведским полководцем графом Яковом Делагарди, Петрей в заключение прибавляет: «оттого и теперь ещё славный король шведский по справедливости употребляет в своём титуле название Ивангорода».

Включая только что присоединённый Ивангород в число городов, упоминавшихся в подробном титуле, шведский король, очевидно, придавал небольшому укреплению существенное значение. И действительно, Ивангород в то время был оплотом для Швеции против русских, не отказывавшихся и после столбовского мира от своих враждебных намерений.

В 1622-м году Густав Адольф, передав главное командование войсками, расположенными в Эстляндии и Лифляндии графу Якову Делагарди, сам с братом своим, герцогом Карлом-Филиппом, отправился в Швецию на имперский сейм. Когда братья проезжали через Нарву, герцог Карл внезапно заболел и, несмотря на медицинскую помощь, умер в Нарве 17-го января 1622-го года.

Заключение мира со Швецией не спасло Россию от бедствий войны и смуты. В 1617-м году королевич польский Владислав, которому часть Москвы присягнула ещё в 1611-м году, заручившись союзом малороссийских казаков, шёл к столице России. Нарва была свидетельницей этого грустного события. Именно 15-го декабря 1617-го года Владислав отправил из Нарвы, где он временно стоял лагерем, в русские города окружную грамоту, в которой доказывал права свои на русский престол и которую начинал словами: «От царя и великого князя Владислава Жигимонтовича всея Руси в московское государство боярам нашим» и так далее.

По деулинскому миру (1618 г.) Польша приобрела Смоленск и Северскую землю, но Владислав не отказался от прав на московский престол и только в 1632 году, по смерти отца своего Сигизмунда III, избранный на престол Польши, он оставил свои упорные притязания на российскую корону.

В том же 1632 году окончил свои дни и Густав Адольф, смертельно раненый в битве при Люцене.

Таковы внешние события, имевшие место в правление короля Густава и так или иначе отразившиеся на истории Нарвы и Ивангорода. Но внутренняя жизнь города шла своим чередом и находила живой отголосок как в королевских актах, так и в распоряжениях городского совета. Некоторые из этих актов и распоряжений мы приведём в хронологическом порядке.

В 1613 году Густав Адольф, во внимание к бедствиям, перенесённым Нарвою от непрерывных войн и от опустошительного пожара, выдал ей жалованную грамоту, на основании которой с граждан слагалась недоимка в 3000 талеров и отдавалась городу в шестилетнюю аренду деревня Амфер.

В год издания упомянутой грамоты были сооружены ворота, ведущие в крепость Ивангород с западной стороны. Эти ворота, подвергшиеся после построения неоднократной реставрации, существуют и доселе, с надписью вверху: «Anno 1613».

По поводу этой надписи Козакевич (стр. 82) замечает: «Нельзя оставить без внимания то обстоятельство, что местное инженерное ведомство, реставрируя это здание (крепость Ивангород), не обратило внимания на год основания Ивангорода, а найдя где-то в мусоре плитняковый камень с вырубленным на нём годом, без дальних справок поместило этот камень над входом в Ивангород, так что над этими воротами красуется надпись «Anno 1613», чего прежде не было. Если реставратор хотел напомнить этою надписью не год основания Ивангорода русскими в 1492 году, а год взятия у нас этого города шведами во время невзгоды нашего отечества, то и это не справедливо, потому что Ивангород взяли у нас шведы в 1611-м году. Что именно выражает здесь год 1613 — неизвестно. Но вероятнее всего то, что впоследствии времени, не один археолог крепко призадумается над значением этой надписи». У нас, к сожалению, нет источников к полному выяснению этого вопроса, но думается, что дата могла обозначать не время построения Ивангорода или взятия его шведами, а просто время сооружения ворот. При таком предположении отпадают догадки г. Козакевича. Трудно, в самом деле, допустить, чтобы инженеры поместили над воротами первый попавшийся камень. Он мог лежать в мусоре при реставрации ворот, но, надо думать, что он был вынут из этих же ворот. Иначе откуда он мог взяться в Ивангороде?

Во всяком случае, разумеется, год 1613 следовало бы заменить датою построения Ивангорода, то есть 1492. Об этом могло бы ходатайствовать нынешнее городское управление.

В 1614 году Густав Адольф, вследствие жалобы нарвского бюргерского общества, издал декрет, в силу которого было запрещено дворянам и королевским чиновникам производить торговлю пивом и водкою. Декрет этот подписан королём во время пребывания его в Нарве, где в том же году происходили переговоры, а затем заключён мир между враждовавшими дотоле Швецией и Польшей.

В 1615 году нарвский ратсгер Дирих Вернекен завещал своё имение Пейтгоф на вечные времена немецкой церкви.

В том же году происходил в Нарве интересный судебный процесс, всецело напоминающий средневековые процессы над ведьмами.

В ратушу явилась вдова нарвского жителя Ватсона и заявила, что финская женщина, по имени Бригитта, посредством колдовства причинила болезнь её дочери и ребёнку другой дочери. Семь свидетелей под присягой подтвердили это заявление и указали ещё на другие деяния Бригитты.

Решено было произвести над ведьмой испытание водою: палач несколько раз бросал её в воду, но она постоянно всплывала на поверхность и не могла утонуть.

Пастор уговаривал её покаяться и спасти свою душу, но уговоры на неё не подействовали; она показала только, что в течение 12 лет служила у одного пастора в Выборге, вела благочестивую жизнь и никому не причинила никакого зла; дочь жалобщицы она действительно лечила и употребляла для этого воду, которою мыли покойника. Потом она переменила показание и сказала, что воду брала из фонтана.

Показания свидетелей и в числе их некоего Филиппа Эриксона она признавала ложными.

В виду запирательства Бригитты, она была подвергнута пытке, во время которой созналась, что свидетели показывают на неё правильно. При этом она восклицала: «О Филипп Эриксон, не следует такие вещи открывать!».

Затем выяснились снадобья и формулы, которые она употребляла; это были: красная кровь Иисуса, сладкое молоко Марии, для успокоения боли, для исцеления ран, и др. Иногда колдунья пропадала из дому и не приходила даже ночевать; по её показаниям, она просто иногда выпивала и тогда проводила ночи вне дома.

Суд постановил: «так как из показаний свидетелей и из собственная сознания обвиняемой выяснилось, что она занималась волшебством, одним помогая, другим причиняя болезни, то её за такое злое дело следует сжечь». Приговор приведён в исполнение 5-го мая 1615 года.

В 1625-м году губернатор Андрей Эриксон декретом, данным в Нарве, предоставил городскому совету (ратуше) право держать открытый винный погреб.

В 1629 году Франция через посла своего Шарнассе добилась торговых льгот в сношениях с Нарвою, а именно таможенные сборы для товаров, привозимых сюда французскими купцами, были понижены до 2% (при Карле, как мы видели, этот сбор простирался до 4,5 талеров на сто).

Наконец, в 1631 году генерал-губернатор Скитте издал следующие постановления для Нарвы: нарвские извозчики должны доставлять королевскую почту до ближайшей почтовой станции, за две мили от города; граждане должны давать солдатам только квартиры, но члены совета свободны от квартирной повинности; перекупка продуктов воспрещается, а торговля с крестьянами должна производиться на открытом рынке. Как видно, с этим злом, столь распространённым в Нарве и в настоящее время, боролись уже почти триста лет тому назад.

Ко времени королевы Христины, преемницы Густава Адольфа на шведском престоле, относятся посольства в Россию и Персию, снаряжённые в 1633, 1636 и 1639 гг. Герцогом голштинским и имевшие главною задачею завязать торговые сношения с упомянутыми государствами; герцог Фридрих, покровитель наук и искусств, имел вместе с тем в виду составление научно-географического описания Московии и Персии, их устройства и быта.

Согласно инструкции герцога, секретарь посольства, известный Адам Олеарий оставил нам обстоятельные записки касательно посещённых им стран и городов.

Между прочим, мы находим у него описание Нарвы, которое и приведём. Посольство прибыло в Нарву 3 января 1633 года. Оно остановилось у богатого купца Якова фон Келлен и прожило в Нарве 22 недели, предаваясь всевозможным удовольствиям и питаясь ежедневно чисто княжескими, — как выражается Олеарий, — обедами, за которыми не переставала играть музыка. Только прислуга и низшие чины посольства часто затевали ссоры с местными солдатами, вероятно, под влиянием менее тонких вин, чем те, которые употреблялись их господами.

Олеарий оставил любопытное описание обычая, который он наблюдал у русского населения города 24 мая, в субботу, накануне Троицына дня. Обычай этот отчасти уцелел и доныне.

Вот что пишет Олеарий: «24 мая я пошёл в русскую часть города Нарвы полюбопытствовать, как русские совершают поминки по своим умершим и погребённым родственникам и друзьям. Всё кладбище наполнено было русскими женщинами, которые расстилали на могилах и надгробных камнях красивые шитые пёстрые платки и ставили на них некоторые блюда с тремя или четырьмя продолговатыми лепёшками, или оладьями, и с пирогами, а другие с двумя или тремя сушёными рыбами и крашеными яйцами.

Одни из этих женщин стояли на ногах, другие на коленях, лежали у могил, вопили, кричали и делали мёртвому вопросы.

Если в это время проходил их знакомый какой, они подходили к нему, разговаривали с ним, иногда с громким смехом, и потом, по уходе его, опять принимались плакать и вопить.

Тут же между могилами ходил священник с двумя причетниками; он держал в руках кадило, в которое по временам бросал кусочки ладану и которым кадил пред могилами; при этом он произносил какие-то молитвы, а женщины называли ему усопших, одного за другим, часто даже имена умерших уже лет 10 назад.

Одни из этих женщин вычитывали эти имена из книжки, другие же давали книжки читать церковным причетникам, и поп (так называют они своего священника) должен был повторять за ними эти имена в своих молитвах. Иногда женщины с крестным знамением кланялись по нескольку раз священнику, а священник кадил на них в это время своим кадилом. Женщины звали и таскали попов с места на место, каждая желая прежде совершить память о своём умершем.

Когда такие моления и каждение кадилом, совершаемые священником, оканчивались, жители давали попу круглые медные деньги; пироги и яйца забирали себе причетники и дали часть их и нам, немцам, случившимся тут, ради любопытства; мы роздали после эти подарки нищим ребятишкам».

Описывая второе своё путешествие (1636 года), Олеарий даёт читателю некоторые географические и исторические сведения о Нарве, представляющие значительный интерес. «Город Нарва, — сообщает Олеарий, — лежит в Аллентакии, на ижорской границе, под 60 градусом от равноденственника, при быстрой реке, называемой горожанами Бек». Вода этого Бека (то есть Наровы), вытекающая из озера Пейпуса, по свидетельству Олеария, тёмная, коричневатая. Олеарий упоминает и о водопаде, находящемся в полумиле от озера, и кончает своё описание Нарвы указанием на то, что в 2 милях ниже города река впадает в Чудской залив.

Картину нарвского водопада Олеарий рисует следующим образом: «низвергаясь на скалу, вода брызжет высоко мелкими брызгами, и потому здесь при ярком солнечном свете, до обеда и после, образуется всегда целая радуга, доставляющая приятное зрелище».

Касаясь истории города, Олеарий сообщает, что Нарва основана датским королём Вальдемаром II в 1223 году, а Ивангород — Иваном Васильевичем в 1492 году. В 1558 году Иван Грозный взял Нарву, но в 1581 году полководец шведского короля Иоанна, Понтус Делагарди снова отвоевал её Швеции.

Город Нарва, как пограничный, в то время, по описанию Олеария, был обнесён стенами и окопами и всегда заключал в себе надёжный гарнизон на случай нападения неприятеля.

Позади замка находились укрепления, называемые «русскою Нарвою». В одной насыпи, недалеко от ливонских (?) Ворот Олеарий наблюдал следующее явление: «вода, просочившаяся со свода (так как насыпь внутри полая и сделана сводом) и ниспадавшая вниз, сделалась твёрдою, подобно камню и с земли она имела вид как бы разжиженного тела».

Олеарий нашёл в Нарве много новых построек (следствие бывшего в 1610 г. Пожара), преимущественно каменных, так как деревянные были запрещены.

Город был разделён на правильные улицы, вероятно, на те самые, которые значатся на плане Нарвы 1649 г.

Олеарий, констатируя обширную торговую деятельность города Нарвы, расцвет нарвской торговли объясняет прекращением торгового пути в Архангельск во время войны англичан с голландцами. Это предположение Олеария, однако, следует дополнить указанием на то, что вследствие не прекращавшейся со времён Сигизмунда войны между Швецией и Польшей, когда Рига постоянно терпела от военных действий, большая часть рижской торговли перешла в Ревель и Нарву.

В устье реки Наровы во время приезда голштинского посольства стеклось более 60 кораблей с запада и востока. Олеарий даже делает догадку, не оправдавшуюся, однако, на деле, что Ревель должен будет со временем пасть, а Нарва, наоборот, возвыситься, тем более, что уже тогда предположено было очистить дно реки Бек (Наровы) от устья до города, так чтобы корабли могли подплывать к самому городу.

При Олеарии в Нарве существовала церковь, принадлежавшая немецкой общине, и начиналась постройкой шведская церковь. Суперинтендент Генрих Стааль усердно пропагандировал лютеранство как между эстами, так и между русскими, но дело это, по выражению Олеария, доставляло ревностному Стаалю «более тяжёлого труда, чем счастливого успеха».

Окрестности города, представлявшие в то время обширные лесные и болотистые пространства, были наполнены всевозможными дикими зверями, причинявшими людям много неприятностей.

Олеарий приводит примеры нападения диких зверей на путешественников. В 1634-м году, 25 января, в полумиле от города волк напал на толпу крестьян, состоявшую из 10 человек; двоих из них загрыз на месте, а четверых изранил. Одного из раненых крестьян, лежавшего в нарвской больнице, посетил сам Олеарий с посольским врачом.

В другой раз дама, проезжавшая полем недалеко от города, видела, как медведь тащил покойника, вырытого, очевидно, на городском кладбище, волоча за ним также и саван, в который он был обёрнут. В том же 1634 году медведи вырыли на кладбище 13 трупов и утащили их вместе с гробами.

Говоря об окрестностях Нарвы, Олеарий упоминает, что проездом из Нарвы в Ревель он посетил приходскую церковь и полуразвалившуюся часовню, лежавшие в двух милях от поместья «Кунда». К этой часовне, по его словам, православные жители окрестных мест собирались в день Благовещенья на богомолье и ползали на коленях около какого-то камня. Сюда стекались всевозможные колдуны и знахари, целившие от недугов.

В противоположность религиозному фанатизму простолюдинов Олеарий приводит пример либерального отношения к обрядам, освящённым православною церковью, со стороны некоего Филиппа Н. (фамилии этого господина Олеарий не называет), который в беседе с Олеарием и другими лицами голштинского посольства высказывал очень свободные взгляды на иконы, посты и вообще обрядовую сторону богослужения у православных. Критическое отношение к внешней стороне греко-российского вероучения у вышепоименованного Филиппа Н., православного жителя «русской Нарвы» сложилось, надо полагать, под влиянием господствовавшей среди жителей города лютеранской религии, не признающей обрядностей.

Этим мы закончим обозрение записок Олеария и приступим к рассмотрению дальнейших исторических моментов в жизни города Нарвы.

Декретами королевы Христины от 12 сентября 1642 года, 1 июля 1646 года и 27 ноября 1650 года городское управление Нарвы было урегулировано следующим образом:

Городской совет должен был состоять, по крайней мере, из 2 бургомистров и 8 ратсгеров под председательством бургграфа, назначаемого правительством. Городскому обществу предоставлено было избирать пасторов и других церковнослужителей, но с согласия суперинтендента и консистории. Впрочем, согласно постановлению той же королевы Христины от 19 августа 1634 г., нарвскому магистрату также принадлежало право избирать пасторов. Вероятно, декретом 1646 г. Это право отменялось. На обязанности консистории, кроме дел духовных, лежало также — экзаменовать начальников училищ предварительно назначения их на должности. Ради удобства торговых сношений городу Нарве жаловались деревни Кутеркюль и Юала.

Декретом от 1 июля 1646 года предписывалось гражданам строить исключительно каменные дома. При отсутствии в то время средств к обороне от страшных пожаров, уничтожавших целые города, забота правительства о сооружении гражданами более или менее огнеупорных построек была очень естественна.

Пожар Нарвы 1610 года, когда выгорел почти весь город, был ещё в памяти и у правительства, и у граждан. Необходимо было воспользоваться грозным уроком, во избежание могущего повториться бедствия. Однако, как увидим ниже, Нарва горела ещё несколько раз, несмотря на все предосторожности, а пожар 1659-го года своими размерами превзошёл даже пожар 1610 года.

Из других постановлений этого времени относительно Нарвы следует упомянуть:

1. Декрет генерал-губернатора Бенедикта Оксенштерна от 9 мая 1640 года, коим разрешена постройка русской гостиницы на русской стороне. Приезжие русские должны там останавливаться и складывать свои товары. Русским купцам, перешедшим в подданство Швеции, предоставлено останавливаться с товарами по выбору, в ивангородской или нарвской гостиницах. Ловля угрей должна предпочтительно разрешаться нарвцам перед ивангородцами;
2. Декрет штатгальтера Нильса от 1 октября 1640 года, в силу коего русским возбранялось производить торговлю на кораблях, а предписывалось выжидать, пока товары не будут выгружены и доставлены в город. Нарвским немцам вообще была неприятна конкуренция в торговле не только русских, но и других иноземных купцов; так, из декрета королевы Христины от 19 августа 1634 года видно, что они жаловались на стеснения в торговле, благодаря монополиям французских, голландских и английских купцов, а в декрете от 12 сентября 1642 года указывалось, как на нежелательное явление, что жители Любека, голландцы и другие чужеземцы снабжают ивангородцев деньгами и этим помогают им в торговых делах в ущерб нарвцам;
3. Декрет генерал-губернатора Гилленштерна, данный в Нарве 6 марта 1643 года, которым запрещено было нарвским купцам производить торговлю до окончания церковной службы. Надо полагать, это ограничение торговли имело место лишь в праздники. Как видно, вопрос о праздничном отдыхе торговых служащих поднимался уже в то отдалённое время и решался шведским правительством довольно удовлетворительно;
4. Декрет королевы Христины от 29 ноября 1648 года, в котором выражалась забота об улучшении фарватера реки Наровы.

Независимо того, в разное время принимались меры к застройке пустых пространств, исправлению пустующих домов и устройству площадей, к исправлению мясных и рыбных лавок, вообще — к созданию в городе внешнего благоустройства. При этом русской части населения отводился для построек посад, или ивангородский форштадт, а не самый город. Из всего видно, что русских тогда держали в чёрном теле, и, к сожалению, эти шведские привилегии до последнего времени принимались в основание к определению взаимных отношений русского и немецкого элементов в Нарве.

В 1649 году снят план с г. Нарвы, значительно отличающийся от современного.

В шведской гербовой книге 1650 года имеется герб города Нарвы, изображающий крепостные строения, ряд бомб и знамя. Герб этот после завоевания Нарвы Петром Великим был заменён старинным гербом 1585-го года, существующим и доныне. Ивангород имел также свой герб, изображавший башню и стены, унизанные бомбами.

В 1654 году на шведский престол вступил Карл X. Новый король, в подражание своим предшественникам, поспешил выдать жителям Нарвы жалованную грамоту, подтверждавшую их привилегии. Кроме того, он дал особую грамоту ругодивским торговым людям православного исповедания, ноября 20-го 1654-го года.

Часть этой грамоты мы приведём: «Королевского величества милостивый указ на те статьи, который ругодивские приграды торговые люди греческой веры покорно есть бьют челом. Что они покорно извещают о всех своих привилегиях, что у них за некое время в пожаре погорело и бьют челом о поновлении тем привилегиям; и королевское величество радел бы их челобитье подняти, только что таковые и всякие градские иные поновленные грамоты для некоторых мер и особных статей до ставного времени уложены; а се к тому и то, что все привилегии, которые преждереченные боргары (то есть бюргеры, граждане) и торговые люди блаженныя и высокославныя памяти короля Густафа Адольфа достали и даны, когда они на иванегородской стороне жили, ещё и присудом с Ругодивом во особстве и на розне были; а ныне после того видя, что и по менению (то есть изменению) временам от той розни многия неисправления и безсоветность сочинилась, что ругодивцы и иванегородцы, живучи в разных присудех, всякой свой искал другому ко испорченью и к помешке, и для того иванегородцы за некой годы на ругодивскую половину перенеслись, и ныне, аки суставы водные, в одном теле друг со другом совокуплены; и для того имеют те преждереченные боргары в приградех равны и единых привилегиях согражанам в самом Ругодиве, только будет греческия веры, про себя во особе иных вольностей, каких достигли и их делом за собою и бьёт челом. И о том королевское величество по своей милости впредь осмотреть и думати изволил, а пока поновленная на то дати возможно, и генералу ижерской земли со инем, коим се достоит и доложить, держати их в обережении, не дабы им в том какая шкота и обида учинилася».

В следующих пунктах этой грамоты дозволяется православным выписать из Пскова диакона для освящения церквей и разрешается какое-то судебное дело. Грамота, помимо интереса по существу, любопытна ещё тем, что отлично характеризует враждебные отношения ивангородцев, почти сплошь православных, к ругодивцам-боргарам (то есть бюргерам), создавшим себе, в явный ущерб русским, исключительно привилегированное положение.

Вследствие открывшейся вновь войны с Польшей шведы искали союза с Россией и отправили к Алексею Михайловичу посольство, чтобы заключить с ним коалицию. Но шведское посольство было принято сухо. Алексею Михайловичу, очевидно, желательно было вернуть от Швеции русские города, утраченные по столбовскому мирному договору; к тому же он опасался усиления Швеции за счёт Польши.

Всё это побудило шведское правительство быть настороже против русских; началось деятельное вооружение армии и починка укреплений. В 1655 году и Нарва, передовой пункт обороны против русских, в числе других шведских городов, подверглась значительным перестройкам, починкам и укреплениям.

В протоколах нарвского магистрата об этом имеются следующия указания.

22 сентября 1655 года цейхмейстер Генрих Скуленберг и майор Арве Гаммельман от имени генерал-губернатора сообщили городскому совету, что ветхие валы и стены, в виду особых обстоятельств времени, крайне необходимо исправить, и что так как люди местного гарнизона имеют много других занятий, то восстановление городских укреплений жители должны взять на себя, на что и отрядить 500 человек. При этом указывались и самые работы, которые следовало произвести безотлагательно, а именно: на песочном валу перед Кат-Рог(е (стена и эти ворота находились около домов, принадлежащих ныне собору; они отделяли впоследствии старый город от нового) устроить двойное укрепление с полукружием и контр-эскарпом, а у замковых ворот соорудить, насколько можно, высокий равелин и, если бы сюда понадобилось более народа, чем было в распоряжении генерал-губернатора, то совет должен был оказать требуемую помощь.

Город мог выставить, однако, лишь 200 человек для работ и согласился внести потребную сумму для найма ещё 100 рабочих.

Вообще военные сборы тяжёлым бременем ложились на население, к уплате их привлекались и русские жители Нарвы и Ивангорода. Вообще как тогда, так и впоследствии льготы и привилегии немцы брали себе, а повинности непременно делили между собою и русским элементом. Представитель русских Белоус жаловался магистрату, что пока было имущество, русские охотно платили сборы, но теперь во всех домах большая бедность, и им грозит полное разорение. Налоги, однако, по-прежнему продолжали взиматься.

Ничем иным, как ожиданием войны была вызвана и забота об улучшении казарм, находившихся во рву между городом и замком. Казармы эти страдали — странно подумать! — от свиней, которые, забираясь на крыши, разрывали их зубами. 17 октября 1655 г. Капитан Гаммельман и квартирмейстер Эрве указывали об этом городскому совету и просили принять меры против своеволия свиней; при этом военное начальство высказывалось за истребление свиней. Совет города, вступаясь за животных, истребление которых грозило прекращением выделки окороков и колбасы, постановил удалить свиней для пастьбы за город и предоставил лишь солдатам сгонять их не только с крыш, но и с улиц, а в случае причинения ими вреда, гарантировал выдачу солдатам вознаграждения за починки.

В связи с ожиданием войны находилось, несомненно, и распоряжение городского совета от 23 октября того же года об осмотре форштадта (тогда был один ивангородский форштадт, где жили русские) и конфискации домов тех жителей, которые оставили их на произвол судьбы и ушли из города. Надо думать, что многие русские люди уходили в Россию, намереваясь вернуться по окончании военного времени.

В том же 1655 году была поставлена в Нарве, на рынке виселица, для приведения в исполнение приговоров над преступниками. Она была, по-видимому, особенно нужна во время войны, так как и докладчиками о её необходимости были военные люди (цейхмейстер Скуленберг и капитан Гаммельман). Они, впрочем, указывали, что виселица должна составлять принадлежность всех благоустроенных городов. Таковы были времена!

Алексей Михайлович не замедлил открыть военные действия. Часть русских войск переправилась через Нарову. Русские взяли Кокенгаузен и Дюнамюнд и подступили к Нарве, так что купцы с семействами искали спасения в Стокгольме.

Воевода Хованский выжег предместья Нарвы, но самого города не тронул, и на этот раз Нарва осталась вне арены военных действий, хотя русский отряд в 5000 человек и подходил к самой Юале; шведский генерал Кундшафт при этом отдал приказание сжечь деревню и бывшую в ней мельницу (у водопада). Некоторое время после того русские стояли лагерем около Кулги, а затем, когда в Москве было получено известие о заключении между Швецией и Данией ротшильдского мира (1658 г.), Хованскому предписано было отступить. При этом как русские, так и шведы разрядили свои пушки.

Пощажённые войною жители Нарвы претерпели, однако, от чумы, свирепствовавшей тогда во всём прибалтийском крае. Из письма нарвского купца Родде (в марте 1658 г.) Видно, что в одном его доме вымерло от чумы 15 человек. Бедствия войны и эпидемии побудили жителей Эстляндии и Лифляндии обратиться с просьбою о помощи и покровительстве к королю, но он отвечал, что у Швеции так много врагов, что он не может думать об одной Эстляндии и Лифляндии.

По перемирию, заключённому в Валиезари, близ Нарвы, 20 декабря 1658 года, Алексей Михайлович приобрёл от Швеции несколько крепостей: Дерпт, Мариенбург, Кокенгаузен и др. Вскоре, однако, война возобновилась и на этот раз окончилась неудачно для русских: по миру, заключённому в Кардисе 21 июня 1661 г. (во время регентства вдовствующей супруги Карла X Гедвиги-Элеоноры), Россия потеряла все свои лифляндские приобретения. Заключению этого невыгодного мира способствовали смуты в Малороссии и новая война с Польшей.

Деревня Валиезари (или Валлисари) была выбрана для съезда не сразу. Предполагалось съехаться на прежнем месте, где в былое время собирались русские послы, на устье реки Плюсы. Была даже мысль устроить съезд в шатрах на мосту реки Наровы. Плюса особенно привлекала шведов. Русские на это возражали, что устройством съезда на Плюсе, где были прежние рубежи московского государства со шведским, шведы хотят «снискать себе вечную славу, а мирные переговоры вести по своей воле, потому что урочище на устье Плюсы место тесное и болотное, конскими кормами бедное, необоронное и во всём негодное». Наконец, когда шведы выбрали для съезда деревню Валиезари, между Нарвою и Сыренском, царь написал Прозоровскому (одному из уполномоченных): «Разведав подлинно, что на съезде вам и нашему делу порухи никакой не будет, съезжайтесь в деревне Валиезари, а из-за мест не разъезжайтесь».

Между прочим, предписывалось русским уполномоченным требовать от шведов Ивангорода. На это Ордын-Нащокин доносил царю: «От Ивангорода прибыли никакой нет; Нарва получше его, и та теперь запустила, потому что от Новгорода торги худы, а с моря быть купцам их же, шведским, да к Ивангороду и корабли не ходят. Когда Ивангород был в русском владеньи, то через Нарову реку с городом Нарвою беспрестанные ссоры и крови были; невозможно быть покою, если эти оба города не будут за одним государем. (Совершенно правильная мысль!). Если бы даже на шведа и упадок был и уступил бы он Ивангород и Канцы (Ниеншанц), то города эти лежат к шведской и финской земле; кроме шведов, других купцов нет; на этом же море у них города Рига, Ревель, Пернау, Гапсаль, Нарва: велят купцам приезжать к своим городам, и русские люди поневоле с своими товарами к их же городам будут ездить; в торговле русские люди слабы друг перед другом, — туда пойдут, куда их поманят, на своих местах не держатся».

По кардисскому миру Алексей Михайлович отказался от притязаний на Ивангород и уступил Швеции Кокенгаузен, Юрьев, Мариенбург, Адзель, Новгородок (Нейгауз) и Сыренец со всеми их угодьями, пушками, и имуществом. Русский царь обязался не помогать Польше против Швеции. Тем же договором установлена «вольная и беспомешная» торговля между договаривающимися сторонами. Русским купцам «особенно» дозволено было торговать в королевском городе Стекольне (Стокгольме), в Риге, в Выборге, в Колывани (Ревеле), в Ругодиве, в Ижоре, в Корелах и Канцах. С той и другой стороны обеспечивалась свобода богослужения, но при этом русским возбранялось строить в шведских городах новые церкви, а предлагалось довольствоваться церковью, «которую они в Колывани изстари имеют».

Переговоры со шведами, начиная с валиезарского и пюхтицкого (в Пюхтице), примечательны участием в них известного Котошихина, занимавшего в то время должность подьячего. В одной из грамот он после слова «великого» пропустил «государя», и за это был наказан батогами.

Вскоре после того, обиженный отобранием имущества от его отца, ложно обвинённого в расточении вверенной ему монастырской казны в одной из московских обителей, Котошихин бежал в Швецию и поступил там на службу по прошению, поданному им проживавшему в Нарве шведскому губернатору Ингерманландии Якову Таубе.

Живя в Швеции под именем Ивана Селицкого, Котошихин написал своё известное сочинение «О России в царствование Алексия Михайловича», открытое впервые в стокгольмском государственном архиве Александром Ивановичем Тургеневым в шведском переводе, а затем окончательно исследованное профессором гельсингфорсского университета Сергеем Васильевичем Соловьёвым, который в 1838 г. Отыскал в библиотеке упсальского университета и русский подлинник указанного сочинения. Котошихин, как известно, окончил жизнь свою трагически: он был казнён, по приговору стокгольмского уголовного суда, за убийство в ссоре некоего Анастасиуса, который за бутылкою вина упрекнул Котошихина в связи с его женою.

Между тем вслед за эпидемией Нарву постигла новая беда: 5 июня 1659 года, в 9 часов утра, загорелся дом полковника Карла Кнорринга. Пламя вскоре перешло на соседние дома бургомистров Кельна и Герберса, и, наконец, при дувшем в этот день зюйд-весте, весь город превратился в громадный пылающий костёр. От пожара осталось всего несколько домов; при этом немецкая, шведская и финская церкви сильно пострадали, а уцелели лишь немецкий и шведский пасторские дома.

К эпохе Карла X относится заключение в ивангородской крепости изменнически схваченного в Митаве курляндского герцога Якова Кетлера. Дело в том, что во время войны Швеции с Польшей Курляндия держала себя нейтрально, что очень не нравилось шведскому королю, считавшему Кетлера своим вассалом. Поэтому он приказал генералу Дугласу захватить герцога в его замке. Дуглас подошёл к Митаве с 3-тысячным отрядом и, расположившись лагерем у реки Аа, вступил с Кетлером в переговоры относительно пропуска войск через город. Во время переговоров 500 шведских солдат, заранее подготовленных, ворвались в замок и захватили герцога с семейством в плен. При этом один из солдат на глазах у беременной герцогини отрубил правую руку по самое плечо придворному балетмейстеру-французу, вздумавшему сопротивляться. Это так подействовало на герцогиню, что она впоследствии родила сына без правой руки. Действительно, как говорят, тело принца Александра Кетлера, покоящееся ныне в склепе митавского дворца, лишено правой руки.

Герцог Яков с семейством был отправлен в Ивангород, где и пробыл в заключении два года, с 1658 по 1660 г., до подписания оливского мира.

Во время регентства Гедвиги Элеоноры, а затем при Карле XI, взявшем в 1672 году в свои руки, после 12-летнего опекунства (вследствие его несовершеннолетия) управление государством, Нарва, благодаря заботам правительства и городского совета, а главное торговле, отстроилась уже на столько, что страшный пожар 1659 года успел отойти в область предания. В 1663 году, 26 февраля, было отведено место для постройки ратуши, а в 1671 г. Самое здание, существующее и доселе под именем магистрата, было окончено.

Из городского плана 1649 г. Видно, что на том месте, где построена ратуша, прежде находился дом Вернекена; местонахождение же городского совета показано на вирской улице. По сооружении башни, на шпице её был поставлен журавль, опирающийся на яблоко, в которое вместе с монетами, чеканенными в Нарве был вложен манускрипт, содержавший указание о годе открытия ратуши в новом доме и перечень лиц, стоявших во главе государства. Между прочим, была и такая фраза: «Боже, сохрани этот дом опорою Божьей церкви, жилищем правосудия, оракулом жаждущим утешения, приютом невинных и притесняемых, страшилищем для преступников и обереги его от всякого несчастия, чтобы земля, на которой он стоит, вместе с ним, не запустела прежде всеобщего запустения».

Здание ратуши и ныне ещё составляет нарвскую достопримечательность. В него ведёт высокое наружное каменное крыльцо, украшенное массивною чугунною решёткою с литым узором. Над входными дверьми находятся городской герб и изображение Фемиды с весами в руках, а также городские часы.

В здании ратуши ныне помещаются городское управление, полиция, сиротский суд, арестантская и бесплатная библиотека-читальня. Зал присутствия городского управления украшен портретами русских государей и государынь. Из них обращают на себя внимание два современных портрета Петра Великого (один из них изображает монарха в молодые годы, в латах) и художественно написанный портрет Петра III, покровителя прибалтийских немцев.

Потолки, по примеру старинных нарвских домов, украшены аллегорическими изображениями созвездий, небесных светил и четырёх стихий вселенной. В большой зале (первой при входе во второй этаж) развешаны на стенах четыре картины, изображающие: суд Соломонов, Иосифа, объясняющего фараону его сны, страшный суд и Товия, возвращающего отцу зрение.

Здесь же до упразднения магистрата стояли высокие массивные седалища, обитые красным сукном. На них в былое время восседали бургграф (звание это существовало до 1725 года), бургомистры юстиции и полиции и ратманы. Теперь эти седалища переданы нарвскому археологическому обществу и хранятся во дворце Петра Великого. В упомянутой зале были прежде хоры, на которых помещалась музыка, под звуки которой здесь устраивались танцы.

Во дворе ратуши 11-го сентября 1704 года покорённые жители Нарвы присягали на верность подданства Петру Великому на библии, принесённой из немецкой церкви. В том же году первый губернатор Нарвы и завоёванных мест Александр Данилович Меньшиков объявил собравшимся в ратуше бургомистрам и ратманам монаршую волю, чтобы они по-прежнему отправляли здесь свои обязанности.

План города Нарвы, относящийся к 1684 году, в общих чертах напоминает нынешнюю Нарву. Все названия тогдашних улиц сохранились ещё до сих пор, таковы: остерская, рыцарская, кирочная, булочная, гельсингерская, вестерская, школьная, вышгородская и др.

Мы упомянули уже, что успехи строительной деятельности города Нарвы находили себе объяснение преимущественно в успехах торговли. Помимо своих географических удобств, в этом отношении Нарва была обязана развитием коммерческих оборотов также и правительственным декретам, стремившимся к поднятию благосостояния города. Например, декретом Карла XI от 30 мая 1679 года городу была предоставлена табачная монополия, другими декретами установлены разные льготы по торговому мореплаванию и винокурению и тому подобное.

В 1679 году городским советом постановлено было открыть вновь существовавшие в былое время ярмарки (в дни Дорофея и Якова). По словам одного немецкого писателя (пастора Кельха), вследствие стечения в Нарву для коммерческих надобностей лиц различных национальностей, ни в одном городе во всей Швеции нельзя было услышать стольких языков, как здесь. Русский язык в торговых оборотах, конечно, играл также не последнюю роль; известно, по крайней мере, что шведские купцы города Нарвы отправляли своих детей для изучения русского языка в Ивангород, где русское население было преобладающим.

В 1698 г. В виду развития торговых оборотов, был построен в Нарве биржевой дом (ныне здание театра), и к тому же времени относится сооружение постоянного каменного моста через Нарову. Как биржу, так и мост строил архитектор Кюнтлер. Ещё в 1663 г. Нарве было предоставлено право в течение 8 лет чеканить собственную монету. Право это было отдано в аренду нарвскому ратсгеру Нумменсу. Ради торговых целей на «Большом» острове была устроена купеческая верфь, следы которой, по словам Козакевича, были заметны ещё в его время.

Заботясь о торговых интересах Швеции, Карл долгое время был занят планом перенести торговлю Индии и внутренней Азии на берега Балтийского моря, но последовавшая война помешала этому плану осуществиться.

Отношения Карла XI к русским жителям Нарвы и Ивангорода характеризуются двумя данными им жалованными грамотами.

Первая грамота от 4 июля 1662-го года, изданная на основании челобитья русских об «конфирмации» привилегий, вкратце содержит следующие пункты:

1. Король дозволяет русским выбрать для отправления церковной службы попов из своей среды, лишь бы они «помнили свою веру и так живали бы, как и иным добрым верно-подданным подобает, и за королевского величества и за его королевство прилежно и всегда в своих придиках из сердца Бога молили б по той форме и таким обычаем, как их суперинтендент тамо будет научать».
2. Купцам и погорельцам дозволяется строиться на ивангородской стороне у деревни Юлды.
3. 3-й пункт, в силу его интереса, изложим подлинными словами грамоты. Здесь именно мы читаем: «Что они горазно жаловались в том, что они на времени были под владеньем ратушным в Нарве; и для того королевское величество указал им впредь быти под своим генерал-губернатором, кой им поставит неких прямых персонов… но и городу Нарве вольность была б также своих неких персонов тута держать, кои смотрят, чтоб против их привилей ничто не чинилось».
4. Русским даруются такие же торговые права, как и шведам, и предоставляется купцам торговать, где они захотят: у себя на месте — в России, или Швеции, и с ругодивцами, «как они межи собою помирятся». Сделанное мимоходом замечание о примирении проливает очень яркий свет на тот постоянный антагонизм, который существовал между русскими обитателями Нарвы и «боргарами» (бюргерами).
5. Пункт 5 касается также торговых прав, именно разрешается русским купцам в шведских городах продавать и покупать какие угодно товары.
6. В пункте 6-м король обещает особую милость отступникам от православной веры: «И тому человеку его королевское величество особно милость свою покажет и поволит, ему такая же вольность и правда будет, что иному его подданному человеку или боргару».
   
   В остальных пунктах (всего 13) король разрешает русским варить пиво и печь хлеб, под условием уплаты определённой пошлины, обещает возвратить отнятые у православных в Ивангороде образа и священные книги, разрешать справедливо их тяжебные дела и вообще быть милостивым и справедливым к гражданам города, которых в довершение всего освобождает на 6 лет от уплаты податей.

Вторая грамота Карла XI-го «ивангородским посадским людям» (данная 29 ноября 1664 года), во 1-х, вновь подтверждает свободу богослужения «без мечтания и всякой мешкоты»; во 2-х, разрешает селиться не у Юлды, оказавшейся неудобною, а где угодно; в 3-х, возлагает судебные функции на генерал-губернатора с 2-мя членами; в 4-х, подтверждает торговые льготы купцов.

Кроме того, в виду жалобы русских жителей, «что иванский монастырь и сады их и дворы и места их в разорённое время от них отняты», предписано было всё это им вернуть.

Таковы были милости к русским людям; но через десять лет, в 1674 году, повеяло новым духом, а именно в королевском декрете от 5 ноября указанного года говорилось: «Так как русские всё ещё продолжают производить продажу в посаде (то есть в Ивангороде), то это им воспрещается. Если они хотят заниматься торговлей и быть нарвскими купцами, то должны переселиться в город, построить каменные дома и нести бюргерские повинности. Те, которые не хотят или не могут этого сделать, должны переселиться в Копорье, исключая ремесленников и рабочих. С русскими, прибывающими в Нарву из других городов, следует, однако, поступать учтиво, и если бы они пожелали сделаться купцами, не ставить им тяжёлых условий. Указ о выселении русских купцов в Копорье подрывал благосостояние русских торговцев, а условия оставления в Нарве, по бедности, не дававшей основания даже мечтать о каменных домах, были прямо неисполнимы.

Вот почему, надо думать, уже через 2 года этот грозный указ отменяется: русских в Копорье не гонят; им предложено оставаться в посаде и вести там торговлю, но только солью, сельдями, табаком и вином, а рожь продавать только нарвским бюргерам. Взамен этих льгот русскому населению (очень условных) город получил права судебной юрисдикции над Ивангородом и привилегию открыть здесь свой кабак.

Карл XI, благодаря ряду благоразумных мероприятий, оставил своему преемнику Карлу XII-му сильное государство.

Накануне великой северной войны укрепления Нарвы частью были исправлены, частью построены вновь и разделены на следующие бастионы:

На севере: Gloria (Слава), Honor (Честь), Victoria (Победа).

На юге: германова башня и её укрепления;

На востоке: Pax (Мир), Justitia (Правосудие), Spes (Надежда);

На западе: Fortuna (Судьба), Triumph (Триумф), Fama (Молва).

Рвы у бастионов заполнялись водою. Когда в 1784 году строили у «водяных» ворот (между городом и ливонским замком) каменную гауптвахту, то наткнулись в земле на остатки стены с железным кольцом, которое служило, очевидно, для привязывания лодок. На картине Олеария 1686 года видно, что городские рвы соединялись с Наровой. Впоследствии, впрочем, в этих рвах были устроены казармы.

Ездивший в 1682 году к шведскому королю, для извещения о кончине великого князя Фёдора Алексеевича и о вступлении на престол Петра и Иоанна, подьячий посольского приказа Никита Алексеев, которому поручено было также собирать негласные сведения о посещённых шведских городах, сообщал о предпринятых в Нарве обширных крепостных работах; при этом, впрочем, он допускал преувеличения и повторял некоторые совершенно невероятные слухи. Описав приём его нарвским комендантом (Герворт фон Фонкен), назначившим, согласно договорам, русскому посольству настолько скудную сумму на прокорм, что Алексеев от неё отказался («того малого числа корму не принял, потому, государи, что мне и толмачем и с людишками прокормиться нечем, и поеду из Ругодива до Стекольна на своих харчах»), он далее доносил:

«В Ругодиве вновь делают каменную стену великую от лога реки подле моря, а другой конец той стены приведён к городовой старой стене ругодивской, что от Иваня города, и занято поле великое, где возможно их немецким дворам тысячам двум или трём быть, а делают ту стену для того, что прежние городы Ивангород, Яму, Орешек разрывать будут, а жителей тех городов переводить в тот новый город, и в нынешнем во 7190 (то есть 1682) году на Троицын день вывезены были на площадь сорок бочек пороху, которой порох развозить было по тем городам для разрывания и лежал тот порох на площади два дня, и после того придумали, что до совершенья той стены тех городов не разрывать, а той стены сделано вышиною на сажень или малым чем больше, а толщиною сажени в две или в полтретьи».

Очевидно, в этом донесении рядом с несомненным свидетельством о производившихся в Нарве крепостных работах нашли себе место и досужие россказни об истреблении целых городов.

Карл XII был замечательный король. Постоянною гимнастикою, охотою на медведей и других диких зверей, суровым чисто-солдатским режимом жизни он необычайно развил свои физические силы. Ему и во сне и наяву грезились военные подвиги.

Семилетний Карл уже завидовал Александру Македонскому.

— «Что до того, сколько лет он (Александр) жил, если он успел покорить столько царств», — ответил Карл своему учителю, заметившему, что Александр Македонский прожил всего 32 года.

15-ти летним мальчиком Карл вступил на престол Швеции и временно находился под опекою бабушки и рейхсрата, но уже через 7 месяцев он, благодаря содействию одного из своих приближённых, известного Пипера, был объявлен совершеннолетним и вместе с тем сделался полноправным и единым правителем Швеции.

Карл не испугался союза трёх государств (России, Дании и Польши), объявивших ему войну.

— «Бог, меч мой и любовь народа — мои союзники», — говорил отважный король лицам, сомневавшимся в успехе войны.

13 апреля 1700 года Карл выехал из Стокгольма, сказавши своей бабушке и сёстрам, что едет в увеселительный замок Кунгсёр, а сам двинулся в Данию, появился у Копенгагена и принудил датского короля к заключению мира в Травендале. Затем он отправил шведские войска на освобождение Риги, осаждённой поляками и саксонцами.

Пётр Великий поспешил заключить мир с Турцией, с которой он тогда воевал, и явился со своей армией в Ингерманландию. Он, как и прежние русские государи, сознавал, что России надо стать твёрдою ногою у Балтийского моря, чтобы навсегда сломить силу шведов.

В ряду шведских крепостей прежде всего для этой цели нужно было завладеть Нарвой, из-за которой уже и прежде было пролито не мало крови, и которую шведы, отвоевав у Ивана Грозного, упорно удерживали за собою. После ряда неудач Петру удалось осуществить старинное заветное желание русских: он пробился к морю и раздвинул, наконец, Россию до её естественных границ.

Факт завоевания балтийских берегов сам по себе служит достаточным основанием для именования Петра Великим. Профессор Петров (допускающий впрочем некоторую гиперболу) утверждает, что вся русская история не представляет вопроса, более важного, как обладание балтийским побережьем.

По формулировке того же М. Н. Петрова, Пётр Великий приобретением берегов Балтийского моря достигал трёх целей: во-первых, раздвигал Россию на запад до её природных границ; во-вторых, делал её связующим звеном между Европой и Азией, и в-третьих, спасал Россию от неминуемого кризиса, грозившего ей во всех почти отраслях её внутренней жизни.

Не задаваясь целью представить подробное описание великой северной войны, мы, согласно намеченной нами задаче, остановимся лишь на двух нарвских баталиях 1700-го и 1704-го годов, занимающих в истории упомянутой войны выдающееся место, когда, по словам поэта,

Нарва пала, и орёл

Крылом своим могучим

Брега балтийские одел,

И будто гром сквозь тучи,

Предрёк грядущих счастье дней —

Паденье шведской славы,

И средь Эстонии полей

Великий день Полтавы.

Готовясь к войне со шведами, Пётр Великий в 1700 году приказал фельдмаршалу Фёдору Алексеевичу Головину послать в Нарву инженера, сержанта преображенского полка Василия Корчмина для тайного осмотра её, под видом покупки пушек. «Пришло мне на мысль, — писал царь Головину, — сказывал мне Брант, что есть в Ругодиве пушки продажные, корабельные, в 12, в 18 и в 6 фунтов ядром, и я с ним говорил, чтобы купить, и ныне для тех пушек пошли ты Корчмина, чтобы он их пробовал и купил несколько, а меж тем накажи ему, чтоб присмотрел города и места кругом; также, если возможно ему дела сыскать, чтоб побывал и в Орешек; а буде в нём нельзя, хоть возле его. А место тут зело нужно, проток из Ладожского озера в море (посмотри в картах), и зело нужно ради задержания выручки. А детина, кажется, не глуп и секрет может снесть. Зело нужно, чтобы Книпер того не ведал, потому что он знает, что он учён».

7 марта 1700 года состоялось определение посольского приказа об отправлении Корчмина в Нарву, с назначением ему 1000 ефимков на покупку пушек, а в августе того же года последовало объявление войны шведам. «Изволили мы, великий государь, наше царское величество, — писал Пётр князю Андрею Хилкову в Нарву 21 августа 1700 года, — с королевством свейским за многия их свейския неправды и нашим царского величества подданным учинённые обиды, наипаче за самое главное бесчестие, учинённое нашим царского величества великим и полномочным послам в Риге в прошлом 1697 году, которое касалось самой нашей царского величества персоны, о чём свейским войскам, на Москве будучим, ближний боярин наш Ф. А. Головин с товарищи в ответе говорили и на письме дали, а свейские послы о том до короля своего хотели донести и обнадёжили учинить за то над рижским генералом оборонь; а после того на Москве живущий торговых дел королевского величества фактор иноземец Томас Книпер объявил с листа королевского величества, к нему посланного, список, в котором никакого удовольствования на оное предложение не учинено. И за тое Богом дарованную нам честь и за многия их свейския неправды и подданным нашим обиды указали мы, наше царское величество, всчать войну. И как к тебе сия наша, великого государя, грамота придёт, и ты, будучи у канцлера, о том объяви».

В письмах царя к разным сановникам причины объявления войны Швеции излагались кратко и в общих чертах. Впоследствии, однако, ради опровержения разных иностранных памфлетов, Пётр Великий признал необходимым подробно пояснить современникам как русским, так и иностранцам, что побудило его объявить войну Карлу, и как он её вёл. С этою целью барону Шафирову поручено было составить обстоятельное рассуждение, которое, с исправлениями и дополнениями Петра, и было напечатано первоначально в 1717 году, а затем перепечатано ещё несколько раз и выпущено в громадном числе экземпляров.

Главнейшею причиною войны выставлялось давнишнее притязание России на балтийское прибережье. Шафиров указывал, что Ингерманландия и Карелия издревле принадлежали России и перешли к шведам лишь путём «насильствия и завоевания». Ближайшим поводом и одною из «сновых причин», как выражается Шафиров, к начатию войны со шведами послужило оскорбление царских послов в Риге (в числе послов инкогнито находился и сам царь); оскорбление это заключалось в том, что русскому посольству не было устроено должной встречи, а затем задерживался провиант и корм для лошадей; кроме того, послам не отвели даже приличного помещения. Губернатор (Дальберг), под предлогом глубокой печали вследствие смерти дочери, не отдал посольству визита и сделал распоряжение, чтобы русские ходили по городу не более, как по шести человек, да и то за караулом. При этом ещё им воспрещено было подходить близко к городским стенам и осматривать валы. Шведы, зная царя в лицо, одинаково учредили надзор и за его особой, так что он, как и прочие, ходил по городу в сопровождении двух шведских солдат, вооружённых мушкетами и, когда однажды он хотел пройти к стоявшим в рижской гавани голландским кораблям, чтобы нанять один из них для путешествия, то пикеты его не пропустили, а с криком и угрозами даже взяли ружья на прицел. В оправдание своё шведы ссылались на то, будто русские, лишь прикрываясь видом посольства, явились, чтобы изучить расположение укреплений города Риги и снять с них планы. Затем, как повод к войне, приводилось то обстоятельство, что Карл XII позволил себе употребить обидные выражения относительно самой особы царя, называя его «вероломным неприятелем».

К этому присоединилось ограбление лифляндскими крестьянами русского посла Возницына по пути из Вены во Псков, арестование русских купцов в Швеции по долговым претензиям, недоразумение между почтмейстерами рижским и московским и ещё несколько мелких причин.

Уже одно оскорбление особы царя было, конечно, достаточным поводом к объявлению войны. По свидетельству Катифоро, английский и голландский посланники старались отвратить царя от кровопролитной войны, но он, выдернув шпагу, поклялся не влагать её в ножны, прежде чем не отомстит неприятелю за себя и за своих союзников (датчан, саксонцев и поляков).

Немедленно по разрыве со Швецией начались приготовления к военным действиям. «Мы здесь в 18 день (августа 1700 года) — писал царь адмиралу Апраксину — объявили мир с турками зело с преизрядным фейерверком; в 19 день объявили войну против шведов, и сего числа пойдём с генерал-майором Иваном Бутурлиным в поход на подводах; одни полки; наш семеновский, старый лефортов да новоприборных три полка, в которых во всех будет 8000 человек. Здесь я нашёл мастера в артиллерии русского, который зело удобен будет к корабельному делу, ибо боуты на кольцах умеет так скоро защурупливать, что 10 изготовит так скоро, как проговоришь «Отче наш»; и как отделается в артиллерии, пришлём к вам. За сим Pieter». («С Москвы, августа в 22 день»). «За сим» великий Pieter начал готовиться к походу под Нарву. Союзникам Петра движение русских войск к Нарве было не менее неприятно, чем самому Карлу.

Саксонский дипломат барон Ланген писал Паткулю, что его неприятно поразило обнаружение Петром замысла идти к Нарве. «Я сделал всё на свете, вместе с датским посланником, — сообщал он, — чтобы отклонить его (царя) от этого намерения: мы нашли его до такой степени упорным, что опасались долее трогать столь нужную струну и должны довольствоваться разрывом царя со Швециею, в надежде, что Нарва со временем не уйдёт от наших рук».

В ответном письме Лангену Паткуль подробнее изложил опасения «верных союзников» России.

«Вы знаете, — писал он, — какие мы употребили труды, чтобы отвлечь царя от Нарвы; не в наших видах допускать его в сердце Ливонии. Взяв Нарву, он приобретает надёжное средство завоевать Ревель, Дерпт, Пернов, прежде чем узнают в Варшаве, а потом покорить и всю Ливонию... Благоразумие требует принять все возможные меры, чтобы Ливония не подпала власти могущественного друга и союзника нашего государя. С другой же стороны мы слабы, помощь царя нам необходима, если хотим что-нибудь сделать, и Швеция не мало ослабнет, потеряв Нарву. Следовательно, мы не должны торговаться с царём, чтобы не раздражить его. Я думаю, не надобно спорить с ним об осаде Нарвы, и только искусно вручить ему записку в обеспечение прав короля, на основании договора, чтобы действовать впоследствии, когда не нужно будет беречь царя с такою осторожностью, как ныне (!). Но вникните в поступки датского посланника: не он ли внушил царю мысль овладеть Нарвою?».

Много писалось впоследствии о постигшей союзников неудаче в борьбе с молодым и отважным королём, но мало вообще останавливались на оценке того обстоятельства, какими слабыми нитками был скреплён союз России с поляками и датчанами и этих последних друг с другом. Приведённая переписка барона Лангена с Паткулем с очевидностью доказывает, что союзники не доверяли друг другу, боялись усиления один другого и старались воспрепятствовать такому усилению в ущерб себе, но вместе с тем содействовали осуществлению победоносных планов Карла. Удивляться ли победам последнего, когда у врагов его не было единодушия, когда видимая дружба покоилась на тайном лицемерии, когда самая опасность не сплочивала их воедино и, разбиваемые порознь, они гибли, позорно наказываемые за нарушение союза?

Пётр был выше своих союзников. Даже терпя военные неудачи, он не переставал увещевать польского короля, чтобы тот не падал духом, предрекая будущую победу над шведами. Конечно, Пётр преследовал свои цели, но он их и не скрывал: ему была нужна Нарва, — к ней он и направился, несмотря на все увещания барона Лангена и других «союзников».

22 августа 1700 года русские войска начали свой поход под Нарву. Первым выступил из Москвы генерал-майор Бутурлин с двумя полками гвардии: преображенским и семеновским. Сам царь принял звание капитана «бомбардирской роты» и шёл в рядах преображенского полка.

30-го августа полки гвардии прибыли в Новгород, и здесь к Петру явился герцог Карл-Евгений де-Круа или де-Крои (потомок венгерских королей, служивший до того в армиях датской и австрийской, у саксонского курфюрста и у польского короля) от Августа II, короля польского, и предложил свои услуги. Царь, знавший де-Круа с 1698 года, когда он являлся с рекомендациями императора Леопольда русскому великому посольству при выезде сего последнего из Амстердама, принял его в русскую службу и впоследствии, как мы увидим, сделал его главнокомандующим русской армией под Нарвой.

Де-Круа прибыл с двумя генерал-адъютантами (Дукодре и фан-дер-Фекеном), пятью капитанами, одним поручиком, тремя прапорщиками и сержантом. Ему было поручено польским королём, приехав, как можно скорее, к Петру через Псков и Новгород, всеми силами стараться укрепить существующий между Россией и Польшею союз и просить царя послать под Ригу 20 тысяч войска с артиллериею, причём обещать со своей стороны помощь, едва только будет взята Рига. Конечно, предвиделись и секретные депеши, и их предписывалось де-Круа писать шифром самому, не доверяя секретарю. При затаённом недоверии со стороны польского короля к русскому царю и при собственных завоевательных стремлениях Августа, шифр, надо думать, был в большом ходу.

В Новгороде Пётр оставался 8 дней в ожидании шедших из Москвы войск (с 30 августа по 8 сентября). В течение этого времени губернатор новгородский князь Иван Юрьевич Трубецкой, «имея указ идти к Нарве и оную блоковать», двинулся в поход с полками Романа Брюса, Ивана Кулума, двумя новгородскими старыми стрелецкими полками Захария Вестова и Мирона Баишева и двумя псковскими стрелецкими полками Юрия Вестова и Козодавлева. В стрелецких полках было 2184 человека, в двух солдатских — 1700. Кроме того, с Трубецким выступили «новгородского разряда все дворяне», числом до 250, так что вся эта дивизия состояла из 4130 человек.

Трубецкой прибыл в Нарву 9 сентября, а 23 сентября стал стягиваться и корпус генерал-майора Бутурлина с 2 гвардейскими полками, причём в преображенском полку было 1698 человек, в семеновском — 1238 и в старом лефортовском — 1018.

О прибытии своём в Нарву Пётр Великий писал разным лицам (князю Фёдору Юрьевичу Ромодановскому, Андрею Андреевичу Виниусу, Тихону Никитичу Стрешневу, Бутурлину и Головину): «Мы при помощи Божией третьего дня сюды пришли в полдни, и перешед реку Нарву, стали от моря» и так далее подписано: «Pieter, от Ругодива; сентября 25 дня 1700 года». Вместе с этим Пётр уведомлял названных лиц о сдаче городов: Ямы, Сыренца и Копорья, в которых числилось около 7 тысяч дворов. Благоприятные известия о начале военных действий возбуждали общую радость и надежду на дальнейший успех. Ромодановский отвечал царю: «Не по малу же мне приятно, слыша благие начатки прилежных ваших трудов, ибо толикие чуждые грады и многочисленные люди, точию блистающ оружия храбрых христианских воинов увидя, отверзая врата своя и преклонь выя, вам в покорение предашася».

Стрешнев по тому же поводу писал: «С первым сего дела счастием дай Господи здравствовать и радоваться и получить по желанию своему и паки счастие и о том бы радоваться за многотрудные свои дела паче всех». Бутурлин выражал пожелание: «дабы как сии (города), тако бы и Нарва была покорена тебе, государю, не токмо с семью тысячи, но стократно больше». Наконец, Головин писал царю: «Благодаря, Бога, зело радуюсь о счастливом милости твоей, государя, приходе к Ругодиву. Дай Боже конец благополучен». И сам царь, и его генералы, видно, не чуяли ещё горького испытания, которое выпало на их долю под Нарвою!

Прибыв к Нарве, Пётр Великий избрал себе квартиру на острове реки Наровы, у пильной мельницы (Кампергольм, или Кампфергольм).

Относительно этого острова считаем необходимым сказать несколько слов. Ганзен, а с его слов и Устрялов уверяют, что этот остров ныне уже не существует, что он с давних пор покрыт водою фута на три, и только иногда, при убыли реки, видна осока на месте, где прежде был Кампергольм. Козакевич, в свою очередь, опровергает это мнение и говорит, что та часть правого берега реки, где была главная квартира, и к которой был наведён пловучий мост, теперь отделяется от материка глубоким оврагом с малым остатком бывшего здесь прежде значительного протока воды, образовывавшего некогда островок Кампергольм, который, будто бы, от песчаных наносов теперь почти слился с материком; на левом же берегу Наровы против самой середины бывшего острова Кампергольма ещё в 1878 году, по словам Козакевича, можно было различать следы бывшего здесь мостового прикрытия. Какое из этих двух мнений вернее? Оба исследователя говорят, что, кроме нынешнего «Большого острова», рядом с ним существовал ещё другой остров, который под влиянием различных метаморфоз перестал ныне существовать, как остров, и, по словам одного, затоплен, а по словам другого — слился с материком.

Мы, с своей стороны, не можем не присоединиться к мнению г-на Козакевича. Действительно, как допустить, чтобы Кампергольм очутился под водою. Для этого следует предположить, что воды в Нарове стало больше, или же, что остров опустился. Между тем многие факты ясно свидетельствуют, что река мелеет, и там, где прежде было дно, во многих местах по Нарове зеленеют луга, к признанию же таких резких геологических переворотов на Нарове, как опускание острова, нет достаточных оснований. Предположение Козакевича о том, что Кампергольм слился с материком, находит себе подтверждение уже в том, что та же самая история повторяется и с Большим островом. Левый берег его постепенно смывается течением реки, а правый заносится песком, так что, несомненно, через несколько десятков лет, может быть, через столетие, проток, омывающий остров с правой стороны постепенно обмелеет, и остров сольётся с материком.

Кому приходилось присматриваться к берегам Большого острова, тот не мог не заметить, как обваливается берег с левой стороны, при чём обнажаются и корни прибрежных деревьев. По словам эста-старожила, арендующего остров у барона Арпсгофена, прежде посев на острове был слева (если встать лицом к западу), теперь же он — справа. При исследовании дна реки оказывается, что у левого берега тянется на несколько сажень мель, которая затем круто обрывается: ясно, что остров доходил до крайних очертаний этой мели. Подобная же метаморфоза могла произойти и с Кампергольмом: левый берег несколько смыло и обветрило, а правый, вследствие обмеления протока, соединился с материком.

Летом 1900 года автор настоящей истории тщательно исследовал древний Кампергольм. Очертания острова, приходящегося ныне как раз напротив лесопильного завода Гермонта, видны совершенно явственно. Проток, отделявший правый берег от материка, обмелел и густо зарос осокой. На бывшем берегу материка, почти сплошь вспаханном, при внимательном рассмотрении, можно ещё различить следы земляных работ и прикрытия, значащегося на плане 1700 года.

На самом острове обозначается с достаточною точностью место, где начинался злосчастный мост, обрушившийся при отступлении русских 19 ноября 1700 года. Место это обложено доставленным сюда специально для постройки моста плитняком (весь грунт острова не плитяной); на противоположном левом берегу реки ряд торчащих из земли старых брёвен указывает направление этого моста. При сличении с планом оказывается, что его обозначения совпадают с действительным местонахождением моста, от которого уцелели следы крайних оконечностей. Хотя Нарова в этом месте очень широка, но с обеих сторон существуют отмели, способствовавшие сооружению пловучего моста.

Необходимо заметить, что, кроме упомянутого моста через Нарову, на плане 1700 года значился ниже его по течению, на узком сравнительно месте реки, ещё мост. Благодаря указаниям эста-старожила, о котором мы уже упомянули, в 1898 году нам удалось на правом берегу реки, против кожевенного завода, несколько ниже деревни Вепскюль, в глубине 0,75—1 аршина найти брёвна и сучья, проложенные по топким местам по направлению к этому мосту. Очертание сохранившихся здесь насыпей с двумя съуживающимися книзу дорогами и с площадкою наверху ясно указывает на спуск к пловучему мосту. Правда, в этих местах был наведён понтонный мост при Николае I, во время происходивших в Нарве (в 40-х годах) манёвров; но что и при Петре существовал здесь мост, следы которого нам удалось исследовать, доказывается, во-первых, планом 1700 года, а во-вторых, свидетельством старожила эста, указавшего нам место петровского моста и знавшего о нём по семейным преданиям, а именно со слов отца, умершего 60 лет от роду более 30 лет тому назад. Очевидно, этот мост не имел стратегического значения и, надо думать, по нему совершилась лишь переправа русских войск, а затем, по сооружении моста от острова Кампергольма, он был разобран.

Некоторое время спустя после прибытия к Нарве, Пётр Великий отправил с двумя барабанщиками к нарвскому коменданту письмо, в котором, от имени князя Трубецкого излагалась просьба не чинить притеснений «английской компании московским жителям» (Андрею Стельсу и другим), задержанным в Нарве, а отпустить их с товарами. Вместе с тем от имени Трубецкого же было отправлено также письмо «английским торговым людям» в Нарве следующего содержания:

«Господа торговые от английской компании, в Нарве обретающиеся. Понеже я, при приходе своём под Нарву с частью войск всем, моего царя и государя, имею некоторую нужду в виноградных винах, и того ради прошу при сём случае, дабы, с позволения г. Коменданта, мне некоторую часть оных прислати, за что пристойную цену готов немедленно вам заплатити, и не сумневаюсь, что в том моём желании, по обыкновению всех европейских христианских народов, мне удовольство учините, за что всегда меня склонна обрящете. С сим же посланным писал я к г. Коменданту и о ваших некоторых принадлежностях, о которых от него уведомитесь. При сём пребываю ваш склонный приятель».

Близ Нарвы русские отряды захватили одного шведского кавалериста и прапорщика Симеона Даргеля. От них они получили некоторые сведения о численности нарвского гарнизона. По словам захваченных, войска в Нарве было очень мало, ибо Карл, отвлечённый войною с Данией и Польшей, не позаботился обезопасить себя со стороны русских. По словам вышедшего около того же времени из Нарвы и отдавшегося в плен русским ротмистра шведской службы Бауера (родом голштинца), гарнизон крепости состоял из 1300 человек пехоты, 200 всадников и 400 граждан; при этом провианту и дров было запасено почти на год. Бауер же сообщил, что вследствие малолюдства осаждённые сняли караул с контр-эскарпа и разломали наплавные мосты.

В палатке князя Трубецкого Петру был представлен присланный, по его просьбе, польским королём генерал-лейтенант барон фон Алларт, который прибыл на службу к русскому царю с несколькими артиллерийскими и инженерными штаб- и обер-офицерами за два дня до приезда Петра под Нарву. Впоследствии Алларту было поручено главное руководство над производившимися вокруг Нарвы осадными работами.

Царь принял Алларта очень ласково.

Перейдя после обеда из палатки князя Трубецкого в палатку полковника Чамберса, Пётр прилёг здесь на походную кровать и, посадив Алларта и де-Круа подле себя, долго разговаривал с ними по-голландски. Сначала царь расспрашивал генералов о причинах неудачной осады польским королём г. Риги. Затем перешёл к Нарве. Разобравши выгоды и невыгоды нарвских укреплений, Пётр предложил Алларту составить счёт орудиям и военным припасам, необходимым для штурма. Царь был так доволен обоими иностранными генералами, что, отпуская их, поцеловал герцога (дюка) несколько раз, а барона — однажды.

На следующий день Алларт представил требуемый счёт. По его предположению, необходимо было 60 орудий 48 и 24 фунтовых, 120000 ядер, 20 шланг (12 фунтовых) и 12000 ядер, 40 мортир, 12000 бомб и 6000 каркасов, 15000 ручных гранат и 10 бочек уксуса для охлаждения орудий.

28 сентября Алларт рано утром выехал в поле и увидел Петра с бумагою и карандашом, снимающего верки. Он выразил своё удивление неутомимой энергии царя. На это монарх ему возразил: «Апостол Павел пишет: яко аще кто не хощет делати, ниже да яст».

После этого царь в сопровождении Алларта и герцога де-Круа поехали на конях верхом вдоль лагеря и, когда они проезжали мимо крепостных валов, под выстрелами неприятеля, то Пётр, на котором был надет зелёный морской мундир, обращаясь к герцогу, просил его прикрыть плащом красный с позументами наряд его, так как он мог служить удобной мишенью для шведских выстрелов.

Сам царь, однако, обнаружил полную неустрашимость. «Кто трусит, тот оставайся назади! (или — ступай в обоз!)», — окрикнул Пётр полковника Бломберга, предостерегавшего царя от опасности, которой он себя подвергал. К этому он, как говорят, прибавил ещё по-голландски: «Ick ben geen Hondvoht».

Царь всюду поспевал сам, объезжал лагерь, осматривал укрепления, снимал планы, даже сам «своею особою» заложил один кетель на 8 «мортир по левую сторону города, близ Наровы реки». На шлюпке он проехал к устью Наровы, осмотрел местность и приказал у взморья строить крепость на случай нападения шведов с моря.

Пётр старался ободрить войско примером личного труда и неустрашимости. Не щадя себя, царь требовал и от других усердия и деятельности; генералам, медленно подвигавшимся к Нарве, он писал понудительные письма, старался поддерживать дух дисциплины и порядок в войсках. Один капитан из отряда князя Трубецкого был привязан к орудию на 3 часа за то, что послал своего денщика на промысел окна для барака. Пётр находил время и для управления внутренними делами государства, а также для дипломатических сношений и переписки с союзниками. Это был истинный гигант: он входил во всякую мелочь, но при этом не был кропотлив, своим быстрым и светлым умом он постигал труднейшие вопросы стратегии и инженерного искусства. За его фигурою стушёвываются его сотрудники, хотя они и приложили к делу достаточно знаний и личной храбрости (особенно офицеры гвардии и два «потешных» полка, как увидим ниже). Карл XII был горяч и воспламенялся, как порох; Пётр брал упорством, железной волею и выдержкой. Молодой шведский король (Карлу в 1700 году было всего 18 лет), блеснул своими необычайными военными успехами. Он, как впоследствии Наполеон, поразил современников воинским талантом и счастьем, которое всюду его сопровождало; он покрыл славою шведское оружие, но сил у него не хватило, чтобы удержать за собою перевес в борьбе с могучим русским царём. Пётр в 1700 году был также в расцвете сил (ему было 28 лет), но он не полагался на одно счастье: он действовал методически; не торопясь, развивал свои силы, создавая опору для будущей борьбы. В результате он сберёг и энергию, и силы, несмотря на все невзгоды, тогда как Карл угас, не соразмерив своего пыла с боевыми средствами, которыми он располагал. С несомненностью можно утверждать, что Пётр обладал большею политическою дальновидностью, чем Карл.

1-го октября прибыл к Нарве Вейде с дивизией. С ним пришли полки фон-Вердена, Ивана и Вильгельма фон Дельденов, Николая и Фёдора Бальков, Александра Гордона и драгунский полк Гульцова.

Генерал Вейде поместился со своими войсками по левому берегу Наровы выше города, со стороны водопада.

2-го октября русские, под главным руководством Алларта, приступили к сооружению батарей. Шведы очень мешали осадным работам, постоянно обстреливая работавших солдат. В первый же день было убито двое и ранено 4 человека.

На правом берегу Наровы, за Ивангородом, на горе, близ часовни, в расстоянии 540 сажен от крепости, была поставлена батарея для обстреливания моста и бомбардирования Ивангорода.

3-го октября из Пскова были привезены 34 медных пушки, которые, по словам журнала Петра Великого, «не исправны были станками и прочим», и кроме того — 3 медных мортиры, «из которых только камнем можно было бросать».

11-го октября из Новгорода было доставлено ещё 29 пушек и несколько мортир, вероятно, того же достоинства, что из Пскова.

14-го октября пришли к Нарве фельдмаршал граф Фёдор Головин с иррегулярною конницею, дворянами московскими и смоленскими (всего около 5000 человек) и генерал Автоном Головин с полками Девсиновым, Матвея и Ивана Трейденов, Иваницкого, Мевса, Больмановым, Бильсовым и драгунским полком Шневенцовым.

Русская армия раскинулась по левому берегу Наровы, на протяжении 7 вёрст, фронтом в поле и примыкая флангами к реке. Правый фланг, против острова Кампергольма, составили полки гвардии (преображенский и семеновский) и дивизия Головина; в центре расположились войска князя Трубецкого, а на левом фланге разместились дивизия Вейде и конница Шереметева. Последняя, как видно из современного плана, расположилась за Юалой, выше водопада, около находящихся в этом месте на Нарове островов.

Кроме прямой цели, заключавшейся в осаде и штурме Нарвы, русской армии необходимо было обезопасить себя на случай прихода шведских подкреплений. Поэтому крепость была окружена двойной линиею непрерывного вала, то есть контрвалационною и циркумвалационною линиями, которые, начинаясь у деревни Вепскюль и Малого острова (или Шнелленгольма), шли по выпуклой дуге до деревни Юала. Длина этих дуг, постепенно сближавшихся по мере приближения к центру, была 6 (контрвалационной) и 7 вёрст (циркумвалационной). Контрвалационная линия была усилена к стороне крепости 4-мя редутами и 3-мя флешами. Для правого фланга циркумвалационной линии было устроено прикрытие при посредстве батареи, расположенной на отдельном холме, а центр, отделённый от обоих флангов рогатками и обставленный со всех сторон бараками, представлял из себя род крепостцы, способной к долговременной обороне, особенно благодаря выгодному своему расположению на вершине холма, командующего над местностью (Гольденгоф). Левый фланг представлялся менее укреплённым и подготовленным к бою, так как здесь обе линии окопов сходились очень близко друг к другу (30—50 сажень, тогда как на правом фланге расстояние линий было 600 саж., а в центре 120), и войска Вейде должны были стоять в одну линию развёрнутым строем. В общем оборона со стороны поля была слабая, так как на всём пространстве в 7 вёрст было поставлено лишь 22 пушки и 18 мортир. Остальные орудия были расположены против западных бастионов Нарвы (91 пушка и 11 мортир) и против Ивангорода (32 пушки и 3 мортиры).

При всём том осада города велась неумело, и не все посылаемые в Нарву снаряды достигали своей цели, так как батареи были заложены на слишком большом расстоянии. Кроме того, как мы видели, артиллерийские орудия были ниже всякой критики: поминутно ломались у пушек лафеты, колёса и оси, а так как некоторые заряды не разряжались, то взрывало и самые пушки. Из мортир можно было стрелять лишь камнями, так как бомбы не соответствовали калибру орудий. В довершение всех зол дождями размыло дороги, вследствие чего прекратился подвоз военных припасов и провианта.

Нарва крепко держалась, несмотря на свои незначительные силы. 21-го октября вспыхнул в городе пожар, но он вскоре был потушен. Шведы энергично подновляли разрушаемые русскими снарядами укрепления. Мирные граждане наравне с солдатами работали под непрерывным огнём. Пётр был очень недоволен, что «как мещане, так и дворянство и крестьянство вместе на вал и караулы ходят, которое дело токмо одних военных касается», что и выразил в плакатах на немецком и эстляндском языках, посланных в Нарву и Ивангород. Вместе с тем Пётр выражал негодование по поводу распускаемых бездельными людьми лживых слухов, будто он намерен варварски поступить с жителями Нарвы после её взятия и ради опровержения этих слухов издал 6 ноября 1700 года под Нарвой особый манифест на шведском и немецком языках, который и был распространён среди населения.

Манифест этот был следующего содержания: «Мы в походе сём не имеем намерения умышленно причинить какую обиду или вред дворянству, городам, мещанам и жителям ни в особе, ни в жизни, ни в имении их; но, напротив того, мы прилагали всё наше старание к сохранению всех и каждого жителя Лифляндии и к приведению их в безопасность в продолжение пребывания войск наших в сей земле от всех несчастий, которые война влечёт за собой; почему мы принимали в покровительство нашего царского величества вообще всех жителей сей провинции, дворянства, духовенства, мещан и всех жителей, какого бы звания и состояния кто ни был, и каким бы образом в ней ни жил, не только их фамилии, домы, земли и имение, но и всё то, что только от них зависит, также, чтобы никто из наших войск или из тех, которые в них находятся, под смертною казнью не делал ниже терпел, чтоб делана была малейшая обида или вред помянутым жителям или тому, что им принадлежит, но чтоб, напротив того, сохранили их в мире и спокойствии, и ежели кто, каким бы образом то ни было, не захочет повиноваться сему нашему повелению, то он будет наказан, как виновный в оскорблении величества, и по учинении ему в кратких словах суда, в ту же минуту, по изобличении своём, получит наказание, без всякого переноса дела на том же месте, где учинено преступление....

Сие заставляет нас надеяться, что все и каждый из помянутых жителей не будет производить никакого неприятельского действия ни тайно, ни явно, и не будет поступать так, как шпион, изменник, вероломец или возмутитель, а упражняться в домашней своей работе мирно, в спокойствии, наблюдая верность, дабы тем заслужить всемилостивейшее наше покровительство и не привлечь на себя строгого и достойного наказания.

Сверх того наше точное, истинное и беспристрастное намерение есть, чтоб вспомоществовать восстановлению торговли, дабы привести оную в цветущее состояние к приращению и восстановлению блага княжества лифляндского, как природных граждан, так и иностранных купцов и соседов в сём княжестве, хотя они получили право гражданства или только поселились в нём, как иностранцы; почему мы равно и их принимаем в наше покровительство и даём им свободу во всё продолжение настоящей войны производить торговлю вольно, безопасно и без всякого препятствия, на сухом пути и на море, не вводя никаких новых налогов; на какой конец будут они покровительствованы и защищаемы всеми нашими гражданскими и военными офицерами, и просимое получат паспорты и всем им оказываема будет всякая услуга, и дабы никакой купец, природный или иностранный не имел ни малого страха и не удалился из сей земли, но чтоб, напротив того, уверен был в нашем покровительстве и милости, для споспешествования его дел и коммерции, то мы строго наказали нашему генерал-фельдмаршалу, чтоб каждый неусыпно старался о сохранении лифляндских городов, щадя их, сколько возможно, от бомбардирования и следственно от разорения их, ежели только они не будут весьма упорны, в каковом случае мы против воли будем их почитать за неприятелей, не достойных нашей милости, и не будем щадить ни людей, ни зданий».

Тяжёлое осадное положение хотя и не довело граждан Нарвы до полного упадка духа, всё-таки действовало на них самым удручающим образом. Неизвестно ещё было, придёт ли король; с высоких стен видно было только, как грозная 34-тысячная русская армия облегла город со всех сторон. Комендант Нарвы Гентинг Рудольф Горн решил биться до последней капли крови.

Ежедневно во время церковной службы произносилась молитва об избавлении города от врагов. «Мы принуждены есть наш хлеб с трепетом и пить наше питьё с дрожью и унынием, — взывали осаждённые. — На всех улицах слышно только «увы! Увы!». Божественная служба в церквах, наставление юношей в школах воспрепятствованы. Хорошая полиция и управление распались. Страна разорена, и обитатели её стенают. Хотят ниспровергнуть наш город и разорить наши дома. О какой благословенный народ были мы до войны; всего было у нас довольно, и мы ни в чём не испытывали недостатка!».

Пока русские войска осаждали Нарву, Карл XII, победив датчан и принудив их, как уже упомянуто, подписать невыгодный для Дании мир в Травендале, двинулся к Нарве через Лифляндию. Король Август, осаждавший Ригу, услышав о поражении датчан и движении Карла на Лифляндию, снял осаду 15 сентября и ограничился занятием крепости Кокенгаузена. Карл с эскадрою из 9 кораблей и 2 фрегатов 20 сентября вышел из Карлскроны. Король находился на корабле Вестманланд, под флагом адмирала Анкарншерна. 25 сентября флотилия прибыла в Пернов. Подъезжая к берегу на яхте София, король нечаянно упал в воду и чуть не утонул, но генерал Реншильд спас его.

Когда до Петра дошла весть, что Карл идёт на него, он (26 октября 1700 г.) Выслал мальтийского кавалера, боярина Шереметева с иррегулярною конницею в числе 5000 человек к Везенбергу, по ревельской дороге, для наблюдения за действиями неприятелей посредством посылки отрядов к Ревелю, Дерпту и Пернову. В распоряжении Шереметева, как говорит Леер, было несколько орудий.

Единовременно с высылкою Шереметева к Везенбергу, князю Григорию Долгорукову (капитану гвардии) было поручено ехать к польскому королю и просить его, чтобы он отвлёк силы Карла, а также, чтобы назначил место, куда царь мог бы приехать для переговоров, каким образом общими усилиями наиболее успешно опрокинуть неприятеля. Заранее выраженное царём желание увидаться с Августом необходимо иметь в виду при рассмотрении причин отъезда Петра из-под Нарвы накануне сражения со шведами.

Высланный для разведок Шереметев занял Везенберг, но, получив сведение о движении шведов, отступил к деревне Пурц (в 36 верстах от Везенберга). В деревне Пурц он оставил 200 человек, а остальных разместил по деревням Гакгоф, Верила (или Вериель), Кохуль (или Кохтель) и Пованда.

Между тем шведский генерал Веллинг, занявши Везенберг, выслал к Пурцу авангард, который напал на русский отряд и прогнал его. Затем 600 человек шведов, под командою майоров Паткуля и Тизенгаузена, направились к деревням Верила и Гакгоф. Русские солдаты были застигнуты врасплох в избах, так что не успели собраться, чтобы оказать должное сопротивление.

Селение Верила было зажжено шведами, солдаты изрублены, и только немногие успели вскочить на коней и принести Шереметеву, стоявшему в деревне Пованда, весть о случившемся. Шереметев тотчас же откомандировал навстречу шведам 21 эскадрон. Шведы были окружены близ Пурца (у деревни Варгала). Часть их успела спастись бегством, остальные остались на местах или были взяты в плен, в числе их майор Паткуль и капитан Адеркас.

Около того же времени отряд Шлиппенбаха у деревни Раппиль одержал победу над стоявшим здесь русским войском (в количестве 1500 чел.), при чём русские потеряли 800 человек убитыми и 150 пленными. Кроме того, шведы захватили на озере 12 судов, пришедших из Нарвы, и, как особый трофей, — знамя псковской губернии, на котором были изображены цари Иоанн и Пётр Алексеевичи, и помещена надпись: «Сие знамя ко охранению царей учинено в 7201 (то есть 1693) году, марта 1 дня». Это знамя затем изображалось во множестве современных шведских листков и брошюр, как важный военный трофей.

Находя позицию у Пурца неудобною в стратегическом отношении, Шереметев отступил на 33 версты к деревне Пюхайогги. В письме на имя царя Шереметев объяснял отступление тем, что у Пурца «болота и топи несказанные и леса превеликие», так что один человек, подкравшись из лесу, мог бы зажечь всю деревню «и учинил бы великие беды». Главным же образом Шереметев боялся, как бы шведы не обошли его с тылу и не отрезали от остальной русской армии: опасение весьма основательное, так как Карл XII, действительно, при помощи местных жителей эстов, которым окрестные леса и топи были знакомы в совершенстве, разведывал об окольных путях к русскому лагерю и, как говорит предание, руководимый проводником эстом, явился под Нарву по лесным тропинкам и гатям быстрее, чем его ожидали.

От взятого в плен майора Паткуля узнали, что он был откомандирован генералом Веллингом для разведок о числе русских войск и их расположении и для того, чтобы взять кого-нибудь в плен в качестве «языка».

Относительно кавалерии генерала Веллинга Паткуль, сам попавший к русским в качестве «языка», сообщил, что численность её простирается до 5000 человек, и что Веллинг остановился в Везенберге в ожидании короля, ибо тогда шведское войско «всё в марше обреталось».

Общую численность шведов, шедших к Нарве, Паткуль скрыл, очевидно, умышленно. «Всё войско в марше обреталось» — фраза неопределённая. Не хотел ли Паткуль запугать этими сведениями Шереметева? Действительно: 5000 человек (и притом одной конницы) — в Везенберге, все остальные с королём идут; можно было подумать, что армия Карла очень многочисленна, если один передовой отряд простирался до 5000.

Укрепившись в деревне Пюхайогги, Шереметев послал небольшие отряды к деревням Пованда, Сомнекюль и Кохтель. Шведский генерал-майор Майдель с 400 человек кавалерии неожиданно атаковал русских фуражиров. Они бросились бежать. Шведы между тем обходным путём подошли к деревне Сомнекюль. Появление их в Пюхайогги было настолько неожиданно, что весь отряд Шереметева, не успевши приготовиться к обороне, бросился бежать, оставив во власти неприятеля все военные припасы и не успевши даже взорвать мосты.

Наши военные историки обвиняют Шереметева в допущенной им в Пюхайогги стратегической ошибке. Г. Петров (у которого мы заимствовали отчасти описание операций у Пурца и Пюхайогги) говорит: «Если бы Шереметев принял меры к заграждению четырёхвёрстной плотины между Пехатом и Повандой, на большой дороге, а также дефиле у Кохтеля и двенадцативёрстной узкой дороги, идущей по болоту между Тевве и Пюхайогги, обстреливая их продольно и во фланг артиллериею, то шведы могли бы подойти к Пюхайогги только по дороге, идущей по берегу Финского залива. Но выход с этой стороны мог быть удобно защищён главными силами отряда. Правый фланг его прикрывался бы морем, а фронт — течением реки Пюхайогги и местечком того же имени, командующим всею окрестной местностью». По словам г-на Петрова, позиция у Пюхайогги, вовремя укреплённая, могла бы дать сильную оборону и задержать всю армию Карла от Нарвы, в особенности, если бы с Шереметевым, кроме конницы, была выслана туда ещё и пехота с артиллерией.

Впрочем, у Устрялова и в «Обзоре войн России», изданном под редакциею генерал-лейтенанта Леера (бывшего начальника академии генерального штаба) положительно указывается, что с Шереметевым было несколько орудий.

Откуда взято это сведение, нам исследовать не удалось; ни в журнале Петра Великого, ни в записках Алларта не имеется указаний по этому предмету.

Составитель описания нарвской операции 1700 года в упомянутом «обзоре» указывает, с своей стороны, что позиция, занятая Шереметевым, была очень удобна, так как через неё вела единственная дорога к Нарве. Параллельно фронту войск Шереметева протекал ручей, на котором было поставлено два моста. Очевидно, следовало снять эти мосты и стрельбою мешать наступательному движению шведов. Шесть тысяч человек, бывшие под командою Шереметева, при удобстве занятой позиции, могли бы задержать шведов тем более, что дорога к Пюхайогги была проложена по болоту и препятствовала шведским войскам идти широкою линиею. Шереметев, однако, непредусмотрительно переправил через ручей 800 человек конницы. Отряд этот, при первом же столкновении с шведским авангардом, бежал и навёл панику на все войска Шереметева, так что последний, даже не уничтожив мостов, отступил к Нарве.

Не-стратегу затруднительно судить, насколько правы военные писатели в оценке действий Шереметева, имевших место к тому же двести лет тому назад. Мы позволим только себе сделать небольшие замечания против некоторых положений г. Петрова и составителя описания нарвской операции в «Обзоре войн».

Оба автора упрекают Шереметева, что он не укрепился, как было должно, в занятой позиции и не задержал шведов при их походе на Нарву. Между тем оба историка упускают из вида то важное обстоятельство, что, по журналу Петра Великого, редактированному самим монархом, который конечно, следил за полною точностью изложения, Шереметев со своим отрядом кавалерии в 5000 человек (а не в 6 тысяч, как неправильно указывается у г. Петрова и в «Обзоре войн») был выслан к Везенбергу единственно для разведок. Поэтому-то и не имеется указаний, чтобы ему в помощь была дана артиллерия: сражения не предполагалось, не нужны были и пушки. Шереметеву была дана инструкция рассылать в окрестные места именно отдельные партии, с целью собирать сведения о движении шведской армии и, при посредстве пленных, о состоянии шведского войска и намерениях короля.

Эту задачу Шереметев выполнил с точностью. Им был взят в плен майор Паткуль, от которого и были получены хотя не полные, но всё же важные сведения.

Виноват ли Шереметев в том, что отступил от Пюхайогги? По нашему мнению, нет: без артиллерии и пехоты, и к тому же ещё терпя недостаток в лошадях, падавших в большом количестве вследствие бескормицы (на это Шереметев постоянно указывал в своих письмах), он не мог дать сражения образцовому шведскому войску. Сражение повело бы лишь к совершенно бесполезной потере людей, тогда как, соединившись с общей русской армией, Шереметев надеялся усилить как себя, так и сию последнюю.

Допустим даже, что отряд Шереметева мог бы удержать шведов от Нарвы в течение нескольких дней, но затем отступление перед сильнейшим шведским войском, предводимым самим королём, всё-таки было неизбежно, и сопротивление лишь на короткий срок оттянуло бы баталию под Нарвой, закончившуюся столь печально. Правда, на войне оттяжка иногда имеет значение, и очень большое. Но в данном случае она едва ли была полезна, несмотря даже на то, что под Нарву ожидался отряд Репнина и казаки под предводительством Мазепы. Войска было достаточно, недостаток ощущался скорее не в людях, а в припасах, доставить же последние в скором времени не представлялось возможным по размытым дорогам, в глухую осень, при недостатке подвод.

Шереметева обвиняют ещё в том, что при отступлении он не взорвал мосты, проложенные через речку Пюхайогги. Но он, застигнутый шведами почти врасплох, не успел этого сделать. Кроме того, речка или даже ручей мог быть перейдён и без мостов вброд; если же не допустить и этого, то самое устройство небольших мостов едва ли могло представить шведам большие затруднения.

В укор г. Петрову, при оценке сделанного им описания позиции Шереметева, можно поставить, как это и сделал проф. Масловский в рецензии на его статью, то обстоятельство, что, говоря о событиях, имевших место почти 200 лет тому назад, он пользовался новейшими военно-топографическими планами: приём неправильный, в доказательство чего достаточно привести метаморфозу, происшедшую с островом Кампергольмом.

Впрочем, и сам Пётр не был доволен отступлением Шереметева, что видно из ответных писем последнего царю и из переписки его с Головиным, хотя уже в самом начале ноября Шереметев писал о неудобствах корма, о том, что шведы выжигают окрестные поселения, болезнях в войске и тому подобное.

На гневное письмо царя, не одобрившего оставление позиции, Шереметев написал ответ, в котором указывал, что отступил не из боязни, а по неудобству позиции и «для целости и для промыслу над неприятели». «Бог видит моё намерение сердечное, — писал Шереметев, — сколько есть во мне ума и силы, с великою охотою хочу служить, а себя я не жалел и не жалею. Изволь, кому веришь, посвидетельствовать моё дело, и письмо твоё, государево, с животом меня не разлучит ли? Во всю мою жизнь первое моё бедство». По этому же поводу Шереметев писал Головину: «Письмо меня капитанское (то есть царя) мало к смерти не гонило (то есть я чуть не умер от этого письма). А мне мнится, что я сделал к лучшей целости и охранению; а для чего сделано, писал я к его милости, капитану. Доношу тебе: ей, обезлошадели и больных является много; а иные, чаю, притворствуют» и так далее. В другом письме к Головину Шереметев сообщал: «Тут стоять никакими мерами нельзя для того: вода колодезная безмерно худа; люди от нея болеют; поселения никакова нет; всё пожжено, дров нет, кормов конских нет».

Необходимо заметить, что вся эта переписка относится к отступлению Шереметева от Пурца, ибо письма к царю и к Головину писаны 3 и 10 ноября; дело же у Пюхайогги было лишь 16 ноября к вечеру.

Отступление от Пурца, после только что одержанной победы, действительно, могло рассердить царя, да и то лишь на первых порах; журнал же Петра Великого, в спокойном тоне, как мы видели, не придаёт значения этому делу.

Состояние русского войска под Нарвою накануне прихода шведов было весьма неудовлетворительное. Дисциплина среди солдат почти отсутствовала; немедленно по приезде в нарвский лагерь, Пётр поставил князю Трубецкому на вид отсутствие порядка в его отряде. Большая часть войска состояла из новобранцев. По словам Вольтера, правда допускающего некоторое преувеличение, таких полков, на которые можно было положиться, было немного; прочие были «дикие, исторгнутые из глубины лесов, покрытые звериными кожами: одни вооружённые стрелами, другие дубинами; немногие имели ружья». «Никто, — говорит далее Вольтер, — не видал правильной осады, во всей армии не было ни одного хорошего канонера. Полтораста пушек, которые должны были превратить в прах малый город Нарву, едва сделали пролом, между тем как от крепостной артиллерии каждую минуту падали целые ряды в траншеях».

К указаниям Вольтера вообще необходимо относиться с некоторою осторожностью, но всё-таки нельзя не признать, что русская армия стояла ниже тех требований, которые предъявляются к регулярному войску.

Это признавали и русские источники. Барон Шафиров, в рассуждении своём о причинах объявления войны Швеции, указывает, что войска под Нарвой состояли из новобранцев, и что вся кавалерия «весьма нерегулярная была», что большая часть лошадей пала от бескормицы, что, наконец, пехота, кроме трёх полков, никогда ещё не видела неприятеля. В журнале Петра Великого также указывается на крайне неудовлетворительное состояние русского войска под Нарвой в 1700 году. Притом ещё главная команда была поручена иностранцам, к которым относились недоброжелательно. Неудовлетворительна была и материальная часть: не хватало провианта, медицинская помощь почти отсутствовала, снаряды и орудия доставлялись медленно по недостатку подвод, о качестве орудий мы уже говорили.

6 ноября собрался военный совет. Некоторые генералы предлагали делать брешь. Однако, прежде чем приступить к этому, было решено привести в известность, сколько имеется в наличности бомб и ядер.

От генерал-фельдцейхмейстера, принца Имеретинского, узнали, что в готовности было всего 8000 пушечных ядер, 1200 пуд. Пороху и 1100 бомб. По расчёту, всех этих припасов хватило бы лишь на 20 часов, и так как за таким недостатком, по выражению Алларта, было бы больше поношения, нежели чести, то и решено было ожидать подвоза ядер и пороху и на всякий случай лишь содержать в готовности батареи.

Герцог де-Круа не без иронии писал по этому поводу польскому королю: «Аппроши все готовы, все батареи завтра могут открыть огонь; недостаёт только безделицы — ядер, бомб и тому подобного».

Стрельцы пытались было сделать брешь в Ивангороде. Они залегли в палисадах, но были вытеснены шведами, выступившими из крепости. При этом с русской стороны было убито 48 человек и ранено 63. По словам Алларта, русские могли бы овладеть Ивангородом, если бы штурмовые лестницы, взятые ими, были длиннее.

В вылазке из Ивангорода участвовало всего 100 шведов. Поэтому, в виду столь значительных потерь в отряде стрельцов в стычке с небольшой партией шведов, над полковниками Сухаревым и Ельчаниновым был назначен военный суд. «Его царское величество указал, — говорится в записках Алларта, — за честной арест отдать до изследования той причины, якобы они не по должности своей поступали». Расследование было поручено генерал-фельдмаршалу графу Головину. Оба полковника по суду были освобождены от наказания, но из солдат велено было десятого повесить.

Осадные работы у Ивангорода продолжались, но на успех можно было рассчитывать лишь в отдалённом будущем.

Между тем русский лагерь был встревожен неожиданной изменой второго капитана бомбардирской роты преображенского полка Яна Гуммерта. Этот Гуммерт, или Гуморт, был «в особливой милости у государя, понеже его величество и сам у той роты был первым капитаном».

Сначала не допускали измены, думали, что Гуммерт утонул или захвачен неприятелем. Поэтому к нарвскому коменданту Горну было отправлено с барабанщиком письмо, в котором излагалась просьба, чтобы в том случае, если Гуммерт взят в плен, с ним поступили снисходительно «по христианскому военному обычаю», как обращались и русские с пленными шведами, в доказательство чего были приложены добровольные свидетельства этих пленных.

Вместе с тем были сделаны распоряжения к розыску Гуммерта, что видно из письма Шереметева, стоявшего тогда ещё у Пюхаюгги, к Головину: «По письму твоему о Гуморте заказ учинён крепкий. Чаю, что ушёл в Сыренск, или в город (Нарву). А здесь уйти нельзя. Если ушёл к королю, великую пакость учинил; а если в город, опасаться нечего».

Когда были получены прямые доказательства измены Гуммерта, генералы собрались на военный совет, на котором было решено, что пребывание царя на острове небезопасно, так как Гуммерт ушёл именно с Кампергольма, и следовательно знал расположение царской квартиры, и что лучше Петру выехать ближе к армии. Тогда же решено было усилить разведочную и сторожевую службы, а все шведские офицеры, находившиеся в русском лагере, были высланы в Москву до окончания войны. При этом, однако, царь приказал не чинить им обиды и оставить их в тех рангах, какие они имели при полках.

Впоследствии Пётр приказал повесить на виселице в Москве перед домом Гуммерта изображение изменника, с надписями на русском и немецком языках.

Можно думать, что Гуммерт вёл двойную игру. Сохранилось несколько его писем к царю (1701—1702 г.), в которых он намекал на желание содействовать успеху русского оружия в бытность свою в Нарве. Верить искренности его, конечно, нельзя. Изменник и шпион по призванию, тайно, как вор, ушедший из русского лагеря, он прежде всего заботился о своих интересах: в Нарве ему не повезло, его даже не обеспечили материально, что видно из его просьб о высылке денег, — вот он и решился снова попытать счастья у великодушного русского царя.

Письма Гуммерта интересны постольку, поскольку он, как очевидец, и притом со свойственною шпионам наблюдательностью, описывает различные недостатки русской армии и её военачальников.

Гуммерт прежде всего указывал на отсутствие дисциплины в русских войсках и на недостаток их обучения. «Сила вашего величества, — заявлял он, — неописанна и тако велика, что с тремя или четырьмя неприятелями вместе можно вести войну с пользою; люди сами по себе так хороши, что во всём свете нельзя найти лучше; но нет главного — прямого порядка и учения. Никто не хочет делать должного, думают только наполнить своё чрево и мешок, а там хоть всё пропади! Взять Нарву было бы завтраком. Боже мой! Как я подумаю, в каком состоянии была она в то время, когда мы под неё подошли, сердце обливается кровью, и я плачу горькими слезами. Казалось, у нас всё выведали, а выведыватели сами ничего не знали: со стороны, где стоял Адам Вейде, сказывают, и валу почти не было: на лошадях можно бы въехать; ни пушек, ни батарей вблизи не было; оттого шведы сперва не могли стрелять. Ныне всё это укреплено в то время, как мы мучились бесполезно тяжкою работою».

Пролом в Ивангороде, по словам Гуммерта, был задуман в самом крепком месте, где за старою стеною были новые двойные крепкие стены, вооружённые орудиями. Гуммерт упрекал русских генералов в недостатке решимости и указывал, что они ходили, как кошка около горячей каши, и никто не хотел пальцев ожечь: надобно было прежде построить шанцы для хранения своих винных фляг и хлебных мешков. «Люди наши, — продолжает Гуммерт, — сначала рвались на приступ; но что пользы, когда псы очень бодры, а ловцы неискусны. Плохая ловля!».

Горн, конечно, видел, в каком неудовлетворительном состоянии находились русские войска. Это придавало ему бодрости. К тому же он получил известие о приближении к Нарве короля со свежим войском. Поэтому-то, когда русские после безуспешной бомбардировки потребовали от нарвского гарнизона сдачи, Горн, с насмешкой отвечал посланным для переговоров, указывая на выстрелившую пушку: «Вот из этой чернильницы я посылаю вашему царю ответ».

Карл XII не замедлил появиться близ деревни Пюхаюгги. Через мосты, оставленные Шереметевым, он перешёл ручей.

Шведы надвигались, наступала решительная минута...

И в это тревожное время Пётр вместе с фельдмаршалом Головиным и сержантом Меньшиковым 18 ноября ранним утром уехал из-под Нарвы в Новгород.

В журнале Петра Великого о причинах отъезда царя из-под Нарвы говорится коротко, но ясно: «Против 18 числа (ноября) государь пошёл от армии в Новгород для того, чтобы идущие достальные полки побудить к скорейшему приходу под Нарву, а особливо, чтоб иметь свидание с королём польским и для совета».

В записках Алларта указывается, что кроме свидания с королём польским, царь уехал и ради других «нужнейших дел», между прочим, для принятия в Москве турецкого посла. Таковы показания современных источников. Голиков совершенно правильно поступает, держась почвы петровского журнала, источника наиболее достоверного. Он именно говорит, что Пётр ушёл из-под Нарвы, «чтобы скорейше необходимые военные снаряды, также провиант, в коем уже и недостаток чувствовать начали, и достальные полки доставить к Нарве... И имея притом желание свидеться с королём польским ради совета о общих интересах».

Позднейшие историки дают больший простор собственным предположениям и догадкам.

В истории Петра Великого Устрялова и в обзоре войн России Леера сказано, что Пётр уехал из-под Нарвы «по настоянию главнейших начальников». Мы не нашли этому мнению фактического подтверждения и считаем непонятным, как могли военачальники настоять (если это было в действительности) на отъезде царя, который личным присутствием всегда поддерживал дисциплину и дух доблести в войсках.

Вероятно, названные авторы придали слишком широкое толкование заявлению журнала Петра Великого о том, что генералы советовали царю, после побега Гуммерта, покинуть остров Кампергольм, так как изменник мог открыть шведам местопребывание Петра. Правда, Плейер доносил цесарю, что Пётр удалился от могущей встретиться опасности «по настоятельному и разумному убеждению близких особ»; но едва ли можно вполне доверяться Плейеру, тем более, что он не был даже на театре военных действий; во всяком случае, надёжнее верить журналу Петра Великого, написанному совершенно откровенно, без прикрашивания истины.

Бергман в своей истории Петра, горячо восставая против приписываемого царю некоторыми иностранными авторами недостатка мужества, говорит, что Пётр уехал, так как считал нужным увеличить под Нарвою число войска и артиллерии, так как в армии своей был лишь капитаном (очень шаткий довод!), и в слабейшем силами неприятеле не предполагал дерзкой решимости напасть на укреплённый стан. «Это последнее обстоятельство, — прибавляет весьма неосновательно Бергман, — было, может статься, главнейшею причиною его отъезда». В этом же роде строит свои предположения Полевой.

Брикнер предполагает, что, убедившись в недостаточности своих средств под Нарвой, Пётр, быть может, надеялся быть более полезным участием в военно-административных делах у Пскова и Новгорода. «Впрочем, нет сомнения, — прибавляет Брикнер, — что Пётр, оставляя войско, был в некотором волнении». Соловьёв строит также голословное предположение: «Пётр мог уехать из лагеря при вести о приближении Карла, убедившись, что оставаться опасно и бесполезно». Так говорят русские историки.

В итальянской истории Петра Великого, составленной Катифоро, причиною отъезда Петра Великого из армии под Нарвой выставляется дошедший до царя слух, будто 50 тысяч шведского войска направляется к г. Архангельску. «Чего ради, — говорится в русском переводе (Писарева) этой истории, — великий Пётр принял намерение покинуть армию и ехать туда без замедления самолично, чтоб запасти всё потребное к защищению городов, в тех краях находящихся, рассуждая премудро, что не надобно государю упражняться во внешней войне, пока прежде не приведёт в должное состояние своей области, как и Демосфен о сём упомянул». Надо заметить, что и Голиков как одну из причин отъезда царя выставлял полученный в русском лагере слух о движении шведов на Архангельск, который Пётр имел намерение приготовить к обороне. Вольтер в истории Петра Великого отъезд царя объясняет полною уверенностью его, что город будет взят и без него.

По словам Шлоссера, «Пётр предчувствовал судьбу своего войска и удалился от него».

Трудно разобраться в отдельных взглядах на причины отъезда Петра накануне нарвского сражения. Конечно, историки могут строить различные предположения, опираясь на весьма скудный фактический материал по этому вопросу. Но ошибочно, по нашему мнению, старание некоторых исследователей проникнуть в душу Петра, в его мысли и чувства накануне отъезда. Что Пётр был чужд страха, в этом не может быть сомнения: великий царь не один раз доказал свою неустрашимость и дома, во время внутренних смут, и на войне. Мы могли бы, с своей стороны, привести то соображение, что под Нарвой русские впервые встречались со шведами; царь знал, что будут новые встречи, к которым нужно было подготовиться возможно скорее: собрать войско, уговориться с союзниками и так далее, поэтому-то он и уехал... Далее этого соображения, вполне подтверждаемого фактами, приводимыми журналом Петра и записками Алларта, мы не считаем себя вправе идти и вообще присоединяемся к взгляду проф. Масловского, что исторические предположения не разъясняют дела, а свидетельствуют лишь об отсутствии фактических данных.

Накануне своего отъезда, 17-го ноября, царь приказал всем генералам собраться у Головина и здесь, объявив о намерении ехать из лагеря «для нужнейших дел», поручил герцогу де-Круа главную команду над русским войском под Нарвой. Герцог долго отказывался, ссылаясь на то, что он ещё был чужой в войске, что к нему не привыкли, что у него не было даже порядочной верховой лошади; но царь настоял на своём. На следующий день, за четыре часа до солнечного восхода, он посылал к де-Круа семерых посыльных, одного за другим. Так как герцог не являлся, то монарх поспешил к нему сам и повторил своё требование, подкрепив решимость дюка стаканом вина.

Наконец, де-Круа согласился, но попросил у царя дать ему инструкцию. Он хотел, очевидно, обеспечить себя от обвинений на случай неудачи, хотел прикрыться инструкцией. Сия последняя наскоро была составлена и вручена герцогу.

По словам г. Петрова, эта инструкция выдана не Петром. Между тем Устрялов говорит, что черновая руки Петра (кроме пункта 5-го, писанного Головиным) хранится в московском главном архиве. Это же подтверждает и Бычков. Г. Петров ничем не обосновал своего опровержения, а потому мы остаёмся в убеждении, что грамоту писал сам царь.

Содержание этой грамоты нижеследующее:

«In Gottsnam.

Понеже его царское величество, ради нужнейших дел, отъезжает для свидания и разговоров с королевским величеством польским, купно с генералом-фельдмаршалком, того ради вручает всё войско его княжеской пресветлости, по нижеписанным статьям:

1. Что его пресветлейшество имеет быть главным начальником.
2. Что все генералы, офицеры, даже и до солдата, имеют (в небытии его царского величества) быть под его командою во всём, яко самому его царскому величеству, под тем же артикулом.
3. Его величествию, дождався довольство потреб артиллерийских, добывать немедленно Нарву и Иван-город всячески, понеже как царского величества ради себя, так равно и ради королевского величества, ибо, не получа сея крепости, невозможно будет царскому величеству сильно помогать королевскому величеству.
4. Такожде его пресветлейшеству зело проведывать про свейский секурс, и когда подлинно уведомится о бытии его, тогда обождать (если оный нарочито силен) начатием добывания и в прибыли оного накрепко стеречь, чтоб оного в город не пропустить и поиск по возможности, за помощию Божиею, над ним искать. Если же, по верным ведомостям, возможно до бытия его сие исполнить, начинать весьма во имя Божие.
5. Запасы служилым людям имеют даватися от генерала-провиантмейстера. И его пресветлости, если какие указы в державу царского величества посылать будет надобно, для привозки оных, о том повелевать генералу-провиантмейстеру. Если же ослушание какое пограничные воеводы покажут, то чинить над ними, яко над подданными своими, хотя удостоят себя и смерти, также над прочими начальники и бурмистры.
   Но понеже всего на всякий случай окрислити (обмыслить) невозможно, того ради полагает его царское величество на его (то есть де-Круа) обыклое рассуждение, ведая его искусна в военных случаях».

В записках Алларта приведена эта же инструкция, но в несколько изменённом виде. Существенную особенность грамоты в изложении Алларта составляет указание на то, что главная команда передаётся герцогу де-Круа «вместе с нашим тайным советником генерал-комиссаром князем Иваном Фёдоровичем Долгоруким с прочими генералами».

Кроме того, у Алларта инструкция датирована («Дана в лагере под Нарвою в 19 день ноября 1700 года»), чем до некоторой степени разбивается утверждение, будто инструкция герцогу выдана без даты. У Алларта же под грамотою приведена и подпись.

В журнале Петра В. Также имеется указание, что верховная команда была поручена царём герцогу де-Круа и князю Долгорукому.

О назначении де-Круа главнокомандующим Пётр счёл нужным поставить в известность Шереметева собственноручным письмом: «Приказал я ведать, — пишет царь, — над войски и над вами арцуху фон-Крою. Изволь сие ведать и по тому чинить, как написано в статьях у него за моею рукою и сему поверь».

Заслуживает внимания выражение Петра «сему поверь». Царь сознавал, что к возвышаемым им иностранцам относились недоброжелательно не только солдаты, но и русские генералы, так что их ещё нужно было специально уверять в том, что данное лицо поставлено на высокий пост самим царём, и призывать к повиновению...

Относительно численности шведов, шедших на выручку осаждённой Нарвы, существуют разногласия. Адлерфельд и некоторые иностранные исследователи указывают, что шведов было всего 8 тысяч (а именно 5000 инфантерия и 3000 кавалерия), при 37 орудиях, да в Нарве полторы тысячи; следовательно, вся шведская армия состояла будто бы из 9,5 тысяч человек.

Вольтер в истории Карла XII говорит, что король вышел у Пернова, имея с собою около 16 тысяч человек пехоты и немного более четырёх тысяч конницы; но что из Пернова он устремился по ревельской дороге со всею конницею и только четырьмя тысячами пехоты. Следовательно, по исчислению Вольтера, к Нарве выступило также около 8 тысяч шведов.

В истории Петра Великого тот же Вольтер говорит: «молодой король шведский едва ли имел с собою девять тысяч человек и не мог выставить более десяти орудий».

По словам Алларта, численность шведской армии простиралась от 15 до 16 тысяч человек. В журнале Петра Великого говорится, что шведов под Нарву шло 18 тысяч человек, но при этом прибавляется: «а иные сказывали меньше».

По указанию Соловьёва, Карл XII вёл за собою около 8500 человек войска. Устрялов говорит, что у шведского короля накануне битвы было не более 8430 человек, в том числе пехоты 5300 и конницы 3130 человек. По словам Бергмана, шведов было всего от 10 до 11 тысяч (20 батальонов по 300 и 40 эскадронов по 100—110 человек).

Военный историк Петров устанавливает новые данные относительно численности шведского войска у Нарвы. По его словам, около Везенберга должны были сосредоточиться почти все шведские войска, отплывшие из Стокгольма, а именно 15 тысяч, пришедшие из Пернова, 5000, прибывшие позже из Швеции, и 8000 войск генерала Веллинга, то есть всего 28000 человек, не считая 5000 человек милиции, занимавшей гарнизон в городах. Небольшая часть этого войска была выслана к Дерпту, так что к Нарве с Карлом подошло около 25000 человек.

По вопросу о численности русского войска под Нарвою в 1700 году также существуют разногласия. Иностранные писатели указывают, что русских было до 80 тысяч человек. По этому поводу существует рассказ, что на сомнение некоторых шведских генералов в успешности сражения Карл надменно заметил:

— «Неужели вы думаете, что 8000 храбрых шведов не справятся с 80000 московских мужиков»?

В некоторых, не имеющих, конечно, значения исторического документа, современных шведских листках цифра русских под Нарвою возводилась даже до 150 тысяч (такова, например, подпись под картинкой: «Narva obsessa ac liberata» и тому подобное).

Действительное число русских солдат установлено журналом Петра Великого. Здесь именно говорится, что после поражения под Нарвой явилось в Новгород всего 22967 человек, да 6000 человек выбыло из строя и, кроме того, спаслась конница Шереметева, за исключением той части, которая во время бегства утонула в Нарове. Таким образом, русская армия до баталии состояла из 22967 (возвратившиеся) + 6000 (урон) + 5000 (конница Шереметева) = 33967 человек.

К этой цифре подходит и показание генерала Алларта, сделанное им уже в плену шведскому королю. Несмотря на уверения шведов, что русская армия состояла из 60 и даже 70 тысяч человек, Алларт дважды подтвердил, что русского войска под Нарвой было 29—30 тысяч человек, а именно 75 батальонов по 300—350 человек, да от 5—6 тысяч нерегулярной конницы.

Гордон сходно с этим говорит, что русская армия под Нарвой простиралась до 34 тысяч человек. Камергер шведского короля граф Карл Вреде, участник боя, в письме своём на имя отца из Нарвы, описывая победу шведского оружия, упоминает, что русских было не более 40 тысяч. Наконец, в 1705 году чрезвычайный английский посланник при русском дворе Витворт доносил своему правительству: «Когда царская армия потерпела поражение под Нарвой в 1700 году, в ней было не более 32 тысяч человек, хотя шведы после сражения и уверяли, что москвитян было более 100 тысяч».

Осадная артиллерия, прибывшая из Москвы, Новгорода и Пскова, кроме показанного выше числа орудий, заключала 12 тысяч пудов пороха, 5018 пудов свинца, 6 тыс. Пудов ядер, 11337 пудов бомб и 11500 ручных гранат.

По отъезде Петра, 18-го ноября, герцог де-Круа, получив сведения о наступательном движении шведов, приказал в лагере бить в строй и сделал смотр войскам. Затем он сделал распоряжение, чтобы перед ретраншементом был выставлен караул в 100 человек конницы. Вечером того же дня при пароле «Петрус и Москва» всем генералам был разослан письменный ордер о готовности к бою.

Ордер был следующего содержания:

1. Со всяким тщанием чрез всю ночь ходить дозором от одного полка до другого; и буде тревога учинится, о том его светлости донести немедленно.
2. По отдании же пароля, чрез всю ночь чтоб никто в лагере стрелять не дерзал, под смертным штрафом, так как прежде было.
3. Чтоб половина полков и батальонов чрез всю ночь в ружьё стояла.
4. А поутру до солнечного восходу чтоб роздана была солдатам аммуниция, дабы всяк имел по 24 патрона.
5. Старые заряды из мушкетов вывертеть или выстрелять, и чтоб то учинено было до восходу солнечного; а потом вновь зарядить с пулями, и всё чтоб во всякой были готовности и никому не отлучаться, как обер, так и унтер-офицерам.
6. А ежели тревога учинится, то имеет полковник от артиллерии, или сам, или добрый обер-офицер на высокой батарее стоять как днём, так и ночью и когда сигнал из трёх пушек дастся, то чтоб всяк был в готовности в ружьё вступить и на своём месте стоять; также и офицеры бы со своими полками шли на показанный им места.
7. Ко всем пушкам определить надлежащих констапелей и поставить их с немцами пополам.
8. Чтоб вся армия прежде солнечного восхода вышла, дабы его светлости можно было видеть, в каком состоянии полки находятся, и как ретраншемент людьми удовольствовать; и чтоб когда случится нужда можно было удобнее всякие погрешности поправить.
9. А как скоро сигнал по трёх пушек дастся, и чтоб все инструменты, как музыка играла, так и барабаны били; также, чтоб все знамёна к ретраншементу распустя были поставлены; а потом, чтоб всяк так постоял, как бы мог пред Богом и его царским величеством ответствовать. Так же чтоб никто отнюдь стрелять прежде не дерзал, пока неприятель на 20 или на 30 шагов на нас не приблизится. Учинено в лагере под Нарвою, 29 ноября (по нов. Стилю) 1700 года. Герцог фон Круа.

Шведская армия шла безостановочно. 18-го ноября она была у мызы Лагена, в 10 верстах от Нарвы. Здесь был дан сигнал двумя ракетами осаждённому городу, откуда отвечали тем же. На следующий день (19 ноября) шведы, руководимые проводником-эстом, современный гравированный портрет которого, как уникум, хранится в особой витрине в императорской публичной библиотеке (полный текст, относящийся к этому портрету, приведён нами в перечне иллюстрированных изображений, касающихся Нарвы), — направились к Нарве не по большой дороге, как их ждали русские, а через лес по узким тропинкам, проложенным по болотам, считавшимся дотоле непроходимыми. Сто часовых, расставленных герцогом де-Круа впереди лагеря, не воспрепятствовали шведскому генералу Ребингу накануне ночью измерить глубину рва и произвести съёмку местности. В 11 часов утра шведы появились на высоте Германсберг, в виду русских. Жителям Нарвы снова был дан сигнал залпом из 4 орудий, на что осаждённые отвечали таким же залпом.

В этот день герцог де-Круа, вставши рано поутру со всем генералитетом, снова сделал смотр войскам и занятой ими позиции. Затем, по приказанию главнокомандующего, был сделан залп из трёх орудий. Генералы разместились по своим полкам, раздался барабанный бой, знамёна распустились.

Шведы также стали в боевой порядок. Правое крыло, состоявшее из 11 батальонов пехоты и 24 эскадронов кавалерии, выстроилось в две линии: отряд генерала Веллинга впереди, кавалерия Вахтмейстера назади. Здесь же находился майор Оппельман с 16 полевыми орудиями. Центр позиции заняли войска Поссе и Майделя. Впереди центра расположилась артиллерия генерал-фельдцейхмейстера Сейблата (21 орудие), а перед ней король со своими драбантами. На левом фланге построились также в две линии 10 батальонов генерал-поручика Реншильда и генерал-майора Ребинга.

Обозрев с германсбергского холма расположение русской армии, Карл усмотрел, что наиболее укреплённым представлялся русский центр, а потому тогда же король решил, что следует сделать атаку на более слабые фланги, минуя центр.

Сражение началось перестрелкою с обеих сторон, которая продолжалась три часа; после этого шведы, видя, что русские солдаты остаются в окопах и не выходят для сражения в открытое поле, приготовились к атаке.

Король, объезжая войска, ободрял их, говорил, что им побеждать не в первый раз, несмотря на число противника, и что и теперь он ожидает от них или победы, или смерти.

По словам Катифоро, Карл XII перед нарвской битвой будто бы обратился к своему войску со следующею речью:

«Видели вы, друзья мои и товарищи, третьего дня, да и сами о том свидетельствуете, какую силу и какую надежду имеют наши неприятели, с которыми сегодня хотим мы сразиться. Хотя лучшее их солдатство и было окружено шанцами в неудобопроходимом и неприступном месте, однако вы приметили и видели, как смутил Господь Бог гордость их, что пришед они в превеликую робость, обратились все к бегу! Итак, сему нечаянному случаю надобно быть у нас благополучным предвозвестием будущих действ. Многочисленность неприятелей наших не устрашит вас никак, если вы рассудите, что они русские, а мы шведы. Не видите ли, что сие многолюдство трепещет и трясётся, увидя только знамёна наши? И какого ещё больше доказательства вы хотите, кроме настоящего? Не видите ли их, как они прячутся в шанцах своих и не смеют никак прежде на сражение выступить, хотя и превосходят нас несравненно большим числом? Однако, друзья мои, если кто из вас чувствует себя хоть мало что в страхе от опасности, состоящей не в самом деле, но только во мнении, или если кто не надеется быть соучастником той славы, которую имеет роду шведскому нынешний день произвесть, тому я позволю, а особливо повелеваю выйти вон из строя и отойти далее, куда захочет. Третьей части только войска моего, утвердившегося смелостью и возложением крепости надежды на государя, да ещё славы той и чести, которая в прошедшие времена от предков наших приобретена, будет с меня довольно к отгнанию сего многолюдства и освобождению в нынешний день моих единоплеменников, защищающих город по сегодняшний день».

Затем в виду армии Карл сошёл с коня, преклонил колена и произнёс молитву о даровании ему победы. Обняв стоявших вблизи генералов и солдат и облобызавшись с ними, король сел на коня. По сигналу, данному двумя ракетами, шведы в 2 часа пополудни с восклицаниями: «С нами Бог!» пошли на штурм.

Атаку открывали генерал Реншильд, во главе 50 гренадер, и батальон графа Шперлинга.

Герцог де-Круа всю шведскую армию принял лишь за авангард и остался в этом заблуждении, так как во время атаки шведов, внезапно, при западном ветре, пошёл снег с градом в косом направлении, залепляя глаза у русских солдат и начальников и не давая разглядеть, какова численность врага. Центр русской армии и левое её крыло мгновенно были смяты.

Войска генерала Вейде (у Юалы) были сбиты с вала отрядами генералов Веллинга, Вахтмейстера и Розена. Отступая к стороне водопада, дивизия Вейде стала теснить кавалерию Шереметева. Эта последняя также обратилась в бегство, и так как через Нарову в этом месте не было моста, то отступающие, воспользовавшись тем, что берег реки в этом месте теряет свою скалистость и полого спускается к воде, вогнали своих коней в реку, надеясь переплыть её. Однако, осилить бурную, вследствие близости водопада, Нарову удалось лишь с большим уроном: более 1000 человек было снесено течением в водопад и погибло в волнах. Нам живо представляется ужасная, потрясающая картина борьбы пустившегося вплавь пятитысячного кавалерийского отряда с водной стихией, завладевшей таким огромным количеством жертв, и мы не можем не надивиться панике, обуявшей беглецов настолько, что, бросаясь в воду, они забыли о близости водопада, хотя он, несомненно, напоминал о себе своим рёвом. Впоследствии, при оценке действий русских войск под Нарвой в 1700 году, Пётр Великий осудил поступок кавалерии. «Ежели бы наша конница, — говорится в журнале, — по должности своей поступала, то бы можно уповать о виктории; но оная (конница) побежала через реку Нарову вплавь, в которой более 1000 человек потонуло».

Алларт в своих записках ещё резче отзывается о действиях русской конницы. «Итак, оная кавалерия, — говорит он, — рассудила честнее потонуть, нежели от неприятеля обороняться; в том великом уроне (то есть в поражении) одна кавалерия была причиною». В виду этих отзывов самого царя и генерала, знавшего хорошо положение дела, странным представляется нам замечание г-на Петрова, что когда дивизия Вейде потеснила конницу Шереметева, то будто сей последней не оставалось ничего более, как выйти из окопов и искать спасения в бегстве, направляясь к островам, бывшим по близости на реке Нарове, в надежде переплыть рукава реки, разделяющие эти острова. Кавалерия состояла из 5000 человек, и она могла бы удержать отступавшую пехоту, а если бы это не удалось, то она могла бы, выйдя из окопов и отступивши от реки, встретить наступавших шведов, или даже обойти их с тылу, чего сам король очень боялся. Насколько несправедливо было обвинять конницу Шереметева в отступлении от Пюхаюгги, настолько справедливо было требовать от нея, чтобы под Нарвою, в соединении с другими войсками, она «по должности своей поступала». Потеснивши дивизию Вейде, генерал Веллинг остановился. Далее он не мог ничего предпринять: русское войско, пользуясь разбросанными на каждом шагу бараками и домиками, а также находившимися на бруствере рогатками, могло строить баррикады и, в случае наступления шведов, обороняться, стреляя из засады в упор неприятелю.

На правом русском фланге солдаты Головина, атакованные генералами Реншильдом и Майделем и полковником Стенбоком, также пришли в замешательство, дрогнули и побежали с криком:

«Немцы нам изменили!»

Громадная масса войска хлынула к пловучему бревенчатому мосту, перекинутому с острова Кампергольма. Мост не выдержал, разорвался и увлёк за собою в реку всех бывших на нём солдат с оружием и поклажею.

Впоследствии, касаясь этого момента нарвской баталии, Карл говорил: «Нет никакого удовольствия биться с русскими, потому что они не сопротивляются, как другие, а бегут; если бы Нарова была покрыта льдом, то нам едва ли бы удалось убить хотя одного человека. Лучшее зрелище было, когда русские взбежали на мост, и мост под ними подломился: точно фараон поглощён был в Чермном море; повсюду высовывались из воды головы людския и конския, руки и ноги; наши солдаты стреляли их, как диких уток».

Часть русского войска, задерживаемая отступавшими полками, вышла из-за линии укреплений в поле, в надежде обогнать отступавших, но была атакована самим королём с двумя эскадронами драбантов и эскадроном драгун и снова вогнана в окопы. Войска отступали в полном беспорядке. Никто не слушал команды.

Герцог де-Круа всячески старался привести в порядок правое крыло с тем, чтобы, обметавшись рогатками, обороняться при помощи остававшихся 9 пушек, но войска ему не повиновались; «оная конфузия, — как выражается Алларт, — так была смутна, что все, якобы овцы, не имеющия пастыря, в одном смятении побежали, и так, что полков совокупить было невозможно, и ни единого офицера не было, который бы командовал, и кто бы их слушался в тот час».

Мало того, рассвирепевшие солдаты, обвиняя иностранцев в своём несчастии, набросились на них и многих убили. Жертвами их озлобления пали полковник Люн, адъютант Имгоф, инженерный офицер Биркенштейн, секретарь, камердинер, повара герцога и его гайдуки, и даже две женщины, жены иностранных офицеров.

Солдаты грозились убить и самого дюка вместе со всеми иностранными генералами. Тогда де-Круа, посоветовавшись с генералом Аллартом, решился лучше сдаться шведам добровольно, чем погибнуть от руки яростных солдат. С проклятиями бросился он вдоль Наровы по болоту к шведскому отряду Стенбока. «Пусть сам чёрт дерётся с такими солдатами!» — воскликнул он, оставляя вручённую ему армию. За главнокомандующим последовали Алларт, полковники Бломберг и Лефорт, польский уполномоченный генерал-майор Ланген и многие другие иностранные офицеры. Все они отдались на пароль полковнику графу Стенбоку и вручили ему свои шпаги.

Только в самом конце правого фланга у деревни Вепскюль, гвардейские полки преображенский и семёновский, заградившись рогатками и артиллерийскими повозками, оказали мужественное сопротивление атаковавшим их шведам, подкрепляемым орудийными выстрелами генерал-фельдцейхмейстера Сейблата (по Устрялову — Шеблата). Гвардейские пушкари, перетащив из передовых редутов 6 орудий, поражали неприятеля выстрелами из них и штыками отражали все атаки шведов.

Карл, заслышавши учащённые выстрелы на правом русском фланге, понял, что там завязался упорный бой. Через болото, в сопровождении одного своего камергера Акселя Герда, король бросился к русскому вагенбургу, чтобы личным присутствием ободрить свои войска. При этом, однако, он вместе с лошадью застрял в болоте, оставил в нём сапог и шпагу, но был вытащен драбантами. Подоспевши к своим, король несколько раз сам водил их в атаку; однако, все атаки были отбиваемы русскою гвардиею.

Пуля на излёте попала Карлу в галстук, ядром убило под ним лошадь, но это не устрашило отважного короля. Он лишь воскликнул:

— «Каковы мужики! Они, видно, хотят упражнять меня в верховой езде?».

Видя, что с одними наличными силами нельзя ничего поделать против стойких полков гвардии, Карл приказал отрядить от войск Веллинга пять гвардейских батальонов и выслать их к месту боя.

Был уже восьмой час пополудни, когда войска Веллинга стали приближаться на помощь Карлу. За осеннею темнотою, полк даларнцев, стоявший у кампергольмского моста, не узнал своих и, приняв их за русских, открыл учащённую пальбу. Шведская гвардия, в свою очередь, начала отстреливаться и уже готова была ударить в штыки, и только, наконец, когда с обеих сторон стали различать команду, отдаваемую на шведском языке, перестрелка прекратилась.

Некоторые иностранные историки, едва ли основательно, прибавляют, что урон, бывший следствием такой ошибки шведов, превышал потери, понесённые ими в течение всего сражения.

Насколько мужественно было сопротивление полков русской гвардии, можно судить по убыли семёновского полка (убыль преображенского полка и бомбардирской роты не установлена). Из всего наличного числа, в 23 штаб- и обер-офицера и 1200 нижних чинов, полк потерял убитыми 5 офицеров и 177 нижних чинов, ранеными 10 офицеров, 278 нижних чинов, пропавшими без вести 2 офицеров и 22 нижних чина, то есть всего 17 офицеров (почти весь личный состав) и 477 нижних чинов (более третьей части).

Впоследствии Пётр Великий увековечил подвиг гвардии, даровав всем обер-офицерам на знаках надпись: «1700—N0 19» (то есть 19 ноября 1700 года — день баталии). Эта награда является старейшим знаком отличия в наших войсках.

Наступивший холодный, туманный вечер прекратил баталию. Мрак покрыл нарвские поля и павшее на них русское воинство. Бурная, неумолчно шумящая Нарова, поглотившая в своих волнах столько жертв, безучастно несла в море свою добычу. Водопад глухо ревел, как разъярённый зверь, и ни одна звёздочка не освещала кровавой картины побоища; только свинцовые тучи бросали мокрые хлопья снега, как бы оплакивая погибших на поле брани...

Перевес этого дня был явно на стороне шведов; но русские ещё держались: гвардия твёрдо стояла на своей позиции; отряд Вейде, хотя сам генерал уже был ранен в бок, также занимал довольно выгодное положение, так что, по словам Алларта, если бы нашёлся умный начальник, который заменил бы раненого Вейде, то он мог бы напасть на шведов с тыла.

К тому же и в шведском лагере не всё было в образцовом порядке: войска были изнурены длинными и поспешными переходами; от холодной сырой погоды и недостатка провианта многие переболели; самое сражение потребовало громадного напряжения сил и энергии; большинство обер-офицеров было ранено; полки разрознились, так как солдаты разбрелись на добычу; сами генералы, по свидетельству Алларта, не знали, где находятся их части; бывшие в шведском войске финские солдаты, разграбив русские землянки, перепились найденным в них вином, перессорились и начали друг в друга стрелять; одним словом, «у победителя самое сущее смятение было, и ежелиб русские в ту ночь могли собраться, то весьма могли бы они с малыми 1000 человек всю шведскую армию побить».

Между тем русские генералы правого фланга, не зная, что делается на левом у Вейде, собрались в окопе под землёю, в деревянном домике и, по долгом рассуждении, решили сдаться.

Для переговоров о сдаче был отправлен в шведский лагерь первоначально князь Козловский, но он был убит в темноте шальной пулей; отправленный вслед за ним майор Пиль возвратился, не видав короля. После этого отправился к королю сам Бутурлин. Шведские генералы, по повелению королевскому, в присутствии самого короля, дали слово дозволить русской армии свободное отступление с ружьями и знамёнами, но без артиллерии.

Из шведского лагеря Бутурлин прошёл к генералу Вейде и здесь застал как его, так и многих полковников ранеными. Возвратясь к себе на правое крыло, Бутурлин поведал обо всём нетерпеливо ожидавшим его генералам.

Вскоре после того все генералы, расположившиеся около кампергольмского моста, были позваны к Карлу. Здесь договор, заключённый с Бутурлиным, был подтверждён словом самого короля.

Русские генералы просили всей артиллерии, которую шведы взяли в шанцах, но король возразил, что артиллерия уже в руках шведов («артиллерия ваша у вас уже за спиною»), и что поэтому отдать её он не согласен. По настоянию генералов, однако, он обещал выдать шесть полковых пушек.

Договор окончательно был заключён на следующих условиях: 1) всем генералам, офицерам и всему войску с знамёнами и ружьём и с шестью полевыми пушками (выше упомянутыми) свободно отступить; 2) на обеих сторонах пленных освободить и тела мёртвые свободно разобрать и похоронить; 3) всю тяжёлую, при атаке Нарвы бывшую, и всю остальную полевую артиллерию оставить шведам; всё же прочее, что находилось при войске с багажем полковым и офицерским, свободно перевести через мост вместе с войском. Все эти пункты были прочтены королю и им изустно подтверждены, при чём, по выражению Шафирова, «сам его величество дал на том господину генералу и тайному советнику князю Долгорукову руку, что по тому акорду всё от него сдержано будет».

После этих переговоров был уступлен шведам вагенбург, где гвардия оказала столь мужественное сопротивление, и в 11-м часу вечера шведы и русские начали чинить мост для перехода на следующее утро русской армии через реку.

Четыре старейших русских генерала (князья Долгорукий и Трубецкой, Головин и Бутурлин), по требованию короля, остались в шведском лагере в качестве заложников, ради обеспечения заключённого с русскими договора, столь выгодного для шведов, положение которых, как мы видели, далеко не было прочно и устойчиво. Самое разрешение всей русской армии отступить ясно свидетельствовало о слабости шведского войска, боявшегося иметь столько пленных, могущих взяться за оружие и перебить победителей.

Генерал Вейде со своими войсками был отрезан от остальной русской армии. Бутурлин, бывший у него, разумеется, открыл ему намерение прочих генералов сдаться Карлу. Вейде сознавал, что с рассветом все силы неприятеля обратятся против него. Он видел, как артиллерия Сейблата заняла бывший русский центр и уставила против него свои грозные орудия. Очевидно, неприятель имел намерение поджечь бараки и домики, разбросанные в месте расположения дивизии Вейде, с целью заставить её выйти в поле и здесь окончательно её истребить.

Истощение от раны и угрожавшая войску неминуемая гибель вынудили, наконец, генерала Вейде к сдаче. Он написал Веллингу: «Отрезанный от прочих частей армии, я решился защищаться до последней капли крови; однако я готов принять почётную капитуляцию и сдаться на разумных условиях, если таковые будут приняты».

Веллинг переслал это письмо королю. Была уже глухая ночь (около 2-х часов). Карл, завернувшись в походную шинель, спал у разведённого костра на голой земле. При слабом мерцании огня он прочёл письмо Вейде. Безвыходность положения сего последнего была причиною того, что к нему, по приказанию короля, были предъявлены более строгие условия сдачи. Дивизия Вейде должна была сдать шведам все пушки, ружья и знамёна, весь отряд объявлялся военнопленным, но ему разрешалось без ружей перейти мост и присоединиться к полкам гвардии.

Едва забрезжило сырое и неприветливое утро, русские войска начали отступать через починенный пловучий мост на остров Кампергольм.

Первою отступила дивизия Головина и полки гвардии. Солдаты шли с ружьями и распущенными знамёнами, имея при себе несколько малых пушек.

Когда же настала очередь идти через шведские ряды войскам генерала Вейде, то шведы отняли от них ружья, знамёна и даже одежду, какую успели захватить. де-Круа, царевич Александр Имеретинский (начальствовавший артиллериею в звании фельдцейхмейстера), Долгорукий, Автоном Головин, Вейде, Трубецкой, Бутурлин, Алларт, Ланген, Шахер и др. (см. Ниже) были объявлены военнопленными. За ними был прислан шведский офицер Лагар Крон, и их привели сначала в Нарву. Здесь пленников поместили в доме Горна, отобрав предварительно всё, что у них было. К ним был приставлен строжайший караул, и таким образом в нетопленной зале русские генералы провели весь день до позднего вечера «не едчи», как выражается журнал Петра Великого. Вечером они были размещены по квартирам, и к каждому был приставлен конвой из офицера и двух рядовых.

Из Нарвы, под надзором Паткуля, пленники были переправлены в Ревель, а отсюда в Стокгольм, где им пришлось вынести все невзгоды тяжкого плена, так что некоторые из них (напр. Царевич Александр Имеретинский) умерли, вследствие обрушившихся на них непривычных лишений.

Герцог де-Круа остался в Ревеле, где и умер в 1702 году, оставив громадные долги, которые при сдаче Ревеля Бауеру 29 сентября 1710 года, частью были покрыты из средств русского казначейства.

Против вероломного захвата русских генералов и офицеров Пётр, по словам Шафирова, энергически протестовал при чужестранных дворах. Действительно, объявление заложников военнопленными явно противоречило основаниям международного права. Шведы ссылались на то, что русские комиссары, вопреки обещанию, увезли денежную казну в 300 тыс. Рублей; однако в договоре об этой казне не упоминалось. Одним словом, допущено было явное насилие. Захватив русских военачальников (всего 79), Карл предполагал этим обессилить русскую армию, но ошибся.

22 ноября 1700 года король, в сопровождении блестящей свиты и войска, вступил в Нарву и прежде всего приказал отслужить торжественный молебен, при чём, при пении гимна «Тебе Бога хвалим», гремели пушки, расставленные по стенам Нарвы и Ивангорода, в поле и траншеях, а солдаты производили салюты из ружей.

Горн за храбрую оборону города был произведён в генералы.

Озабочиваясь обеспечением продовольствия для войск, расположившихся в Нарве и около нея, а также желая гарантировать мирный труд, прерванный войною, Карл разослал по окрестным местам несколько универсалов в этом духе на русском языке, напечатанных шрифтом, захваченным в русском лагере.

В московском главном архиве хранится 7 таких универсалов.

Один из них, напечатанный Шафировым и повторённый Устряловым в приложениях к истории Петра Великого, мы приведём здесь в виду представляемого им интереса.

«Мы вельможнейший король и проч. (весь титул). Объявляю, как превышейший и правдивый Бог неправдивых, и лукавых и крестопреступников ненавидит, и ныне не в давных днех Господь Бог всему свету явил, яко всемогущий Господь Бог нашего правдивого оружия благословил счастием и неуслыханным и непременным благословением над нашим неправдивым неприятелем царём московском, который не против своей святой постановленной и недавно вновь подтверждённой вековечной мир занапрасно и безо всякой данной винности в нашу землю, в котором не по-человечески выжег и разорил и подданных мучил, такожде и городы наши Ругодев и Ивангород своим войскам осадил; однакож-де ныне можем Бога хвалить и впредь надежду имеем, что превышейший Бог наше оружие своею милостию благословит над нашим неправдивым неприятелем. И понеже мы, во имя Господне, думаем иттить своим храбрым оружием в его неприятельскую землю и возвратить его насильство, что он творил в нашей стране нашим верным подданным, не против вековечнаго миру, которой царь московский часто именем Божьим обещал и обнадёживал с нами жить в доброй дружбе и в соседственной любви, и хотя нам ныне возможно такими ж мерами творить над царскими подданными, как царь московский творил без пощадения, и непослушной ярости над нашими подданными, однакож-де мы, яко крестьянскому государю всегда пристойно, что милость и милосердие во всяком деле объявить, а не как варварством и яростию против своего неприятеля чинить: для того мы всех царских подданных, которые на Руси живут, дворяне, попы и посадские торговые люди и крестьяне, нашею милостию пожалуем и в нашу королевскую милость приемлем с жёнами и с детьми и с пожитками, лишь бы они жили в своих поместьях и в домах без побежки и безо всякого страху, потому, нам довольно вестимо, что они подданные к этому делу и неприятельскому разорению ни в чём невинны, ни к этому неправдивому воинству понуждены. Для того мы его королевского величества всем царским подданным крепчайшим обычаем обещаем, чтоб им не токмо самим с жёнами и с детьми и с пожитками жить во всяком покою, но такожде и веру свою со всякою вольностью имети и со всякою милостию и обереганием от нас пожалованы будут, а не отнюдь в такую тягость и налогу, как они до сих пор жили под царём московским и под его царских воеводских досад и корыстей. И повелеваю вам, чтоб вы привезли к нам в Ругодев, или куда надобно будет, запасу малое число по росписи на потребление нашему войску; а будет вы какие запасы привезёте, и вам на то отписи даны будут, и то всё после в окладные деньги зачтено будет до последния копейки, а будет кто сверх того королевского окладу чего привезёт на продажу, и им за тот их привезёной запас заплачены будут деньги, и чтоб им, царским подданным, которые к нам, по нашему королевскому указу, сюда запасы возить станут в Ругодев или куда велят, никакой обиды на дорогах и насильства не учинилось бы, и к ним для того нарочных людей с сими нашими сберегательными грамматами и крепчайшими заказами посланы будут, чтоб отнюдь никакой досады и обиды им русским подданным не учинилось бы, такожде всем нашим воинским людем заказано будет, под смертною казнию, чтоб никто не смел русского человека, у кого сии оберегательные грамоты даны будут, не токмо их самих и их пожитков, но и курёнка не смел бы тронуть. А будет кто из русских людей сему нашему королевскому указу ослушен и не вскоре привезут, что от них по росписи выписано, и побегут из своих домов или станут скрываться: и им быть безо всякого пощадения в конечном разорении и смертной казни. И для верности, мы, его королевского величества, сию сберегательную грамоту нашею рукою и государственною печатью укрепляем. Писано в Ругодиве, декабря в 3 числе, 1700 года. Carolus. С. Piper».

Потери русских под Нарвою в 1700-м году выразились следующим образом: убито, утонуло в Нарове, умерло от голода и погибло на обратном пути в Новгород около 6000 человек, в том числе полковники Фливерк, Больман, Кулом, Девсин, Крое и Ухарев (или Сухарев), подполковники Конрад фон Верден и Питер Минстерман, 3 майора и 1 инженер.

Иностранные писатели преувеличивают потери русских и уменьшают убыль шведов. Вольтер в истории Карла XII утверждает, что с русской стороны пало 18 тысяч человек, тогда как шведы потеряли не более шестисот. Впрочем, в истории Петра Великого тот же автор говорит, что шведов пало около 1200; потерю же русских, пользуясь источниками, присланными из Петербурга, он устанавливает в 6000 человек.

Далин не стесняется цифру русской убыли показать в 36 тысяч.

Современники события также различно указывали цифру убыли русских: Алларт насчитывает от 8—9 тысяч, Александр Гордон, участвовавший в сражении, — 12 тысяч, Адлерфельд — 18 тысяч. Это же число указывалось в официальном шведском объявлении о нарвской битве.

Во всяком случае, сражение под Нарвой в 1700 году было одним из кровопролитнейших.

Кроме указанных уже нами генералов, в плен были взяты еще: 1) полковники Карл Иваницкий, Вилим фон Делден, Яков и Александр Гордоны, Гульц, Вест, Петр Лефорт и Бломберг, последний, впрочем, по свидетельству журнала Петра Великого, «не яко пленник, но более своею волею, оставя свою команду, к неприятелю ушел наперед»;

2) подполковники Гордон, Бальцер, кн. Дмитрий Мещерский, фон Виттен;

3) 6 майоров, 14 капитанов, 7 поручиков, 4 прапорщика, 4 сержанта и 9 фейерверкеров и бомбардиров;

4) Лейб-медик Карбонарий и других лиц медицинского персонала 8 человек.

В руках шведов осталась почти вся русская артиллерия, за исключением лишь нескольких малых пушек, взятых гвардейскими полками при отступлении через кампергольмский мост, то есть около 145 орудий.

Шведы захватили массу знамен (по Адлерфельду 151), штандартов, ружей (по словам Фрибе около 24000), большое количество пороху, денежную казну (32000 рублей) и весь обоз.

Сами шведы потеряли в бою до 2000 человек, считая в том числе и раненых.

Весть о поражении русских войск под Нарвой застала Петра Великого в Новгороде.

Царь был сильно поражен. Он заперся один в комнате и приказал никого не впускать к себе. Ему нужно было успокоиться и обдумать дальнейшее. Русская армия оказалась сломленной чуть ли не с первого натиска. Было над чем призадуматься! «Нарвское поражение — говорится в обзоре войн России — было страшным ударом для всей России и для армии: доверие к собственным силам было подорвано, убеждение в непобедимости шведской армии, имевшей во главе самого Карла XII, в течение многих лет проникало во все предприятия русских войск». Впрочем, Петр не упал духом. Напротив, по поводу нарвского поражения, он, говорят, заметил: «Шведы долго еще будут побеждать нас, но своими победами они научат, наконец, победить их самих; когда же ученье проходит без потерь и огорчения?».

Простой народ на Руси объяснял победу шведов чародейством. «Такова была гордость и невежество народа русского, — пишет Вольтер, — что они думали, будто побеждены силою выше человеческой, и что шведы настоящие волшебники. Эта мысль так распространилась, что в Москве указаны публичные молебствия св. Николаю, защитнику России».

Народная легенда говорит, что шведы победили русских при помощи колдуньи, матери Карла (!), которая жила на самой верхушке германовой башни и волшебными чарами делала безвредными все ядра и бомбы, которые летели в осажденный город из русских пушек, и лишь по прошествии нескольких лет один русский солдат зарядил ружье пуговицею и застрелил ведьму, при чем и сам должен был погибнуть. Только после этого будто бы русские начали одерживать верх над шведским оружием и овладели Нарвою.

Карл радовался победе, но, как юноша, хотя и венценосный, он чересчур увлекся своими успехами. В нем утвердилась уверенность в непобедимости, непогрешимости и даже в посланничестве свыше, а рядом с этим презрение к врагу. «Король ни о чем больше не думает, — писал генерал Стенбок, — как только о войне; он уже больше не слушает чужих советов; он принимает такой вид, как будто Бог непосредственно внушает ему, что он должен делать».

Фельдцейхмейстер Кронстедт после нарвской битвы, писал в Швецию: «Наш король так крепко надеется на помощь Божию, что не боится с 4000 человек броситься на 60000». Полковник королевской гвардии Поссе выражался в этом же роде: «Несмотря на холод и голод, король еще не хочет отпустить нас на зимние квартиры. Думаю, что если у него останется только 800 человек, то он с ними вторгнется в Россию, не заботясь, чем будут солдаты питаться. Если кого-нибудь из наших убивают, то это его нисколько не трогает».

В спальне короля висела карта России, и он показывал окружавшим его генералам дорогу в Москву, рассчитывая весьма скоро и легко добраться до сердца России.

Русские резиденты при европейских дворах чувствовали себя весьма неловко, так как иностранные дипломаты, не стесняясь, выражали свое злорадство по поводу поражения царских войск под Нарвой.

«Главный министр, граф Кауниц и говорить со мною не хочет, — писал князь Голицын из Вены, — да и на других нельзя полагаться. Они только смеются над нами. Был я в опере в «Фаворите» с польским посланником; к нам подошел французский и привел шведского. Сначала все веселились. Потом французский посланник сказал, что надобно бы заключить союз между Швецией, Польшей и Россией. Швед отвечал, что король его с Польшей намерен заключить союз, а с царем не только союза, но и мира иметь не хочет, — и стал смеяться. У нас вышла было ссора, но развел французский посланник... Всякими способами надо домогаться получить над неприятелем победу. Хотя и вечный мир заключим, а вечный стыд чем загладим? Непременно нужна нашему государю хотя малая виктория, которою бы имя его по-прежнему во всей Европе славилось; а теперь войскам нашим и управлению только смеются. Никак не могу видеть министров: сколько ни ухаживаю за ними, все бегают от меня и не хотят говорить».

В Вене при дворе открыто читали вести о новом поражении царя, о воцарении Софии, о бегстве Петра с немногими приближенными. Шведский посланник, в присутствии других дипломатов, насмехался над Петром. «Что говорит швед, мерзко слышать!» — сообщал в своих донесениях князь Голицын.

В том же духе писал и русский посол в Нидерландах Матвеев. «Шведский посол с великими ругательствами, сам ездя по министрам, — доносил он, — не только хулит ваши войска, но и самую вашу особу злословит, будто вы, испугавшись приходу короля его, за два дня пошли в Москву из полков, и какие я слышу от него ругания, рука моя того написать не может. Шведы с здешними, как могут, всяким злословием поносят и курантами на весь свет знать дают не только о войсках наших и о самой вашей особе.... Жить мне здесь очень трудно» и так далее.

Впрочем, получив из России подробные сведения о нарвской баталии, Матвеев подал нидерландским штатам мемориал, в котором говорилось, что шведы, ворвавшись в ретраншемент, поставили себя между дивизией Вейде и гвардейскими полками; видя свою беду, они троекратно присылали трубача с предложением перемирия, но когда договор был заключен, и русские полки один за другим стали переходить через Нарову, шведы набросились на них, вопреки королевскому слову, и все разграбили, захватив оружие и артиллерию.

Мемориал произвел свое действие, так как, по словам Матвеева, в Гааге «дивились непостоянству и лживой перемене шведов в постановлении перемирия с нашими генералы, и здесь во весь народ то отозвалося к великому бесславию шведу». Чтобы заглушить толки, неблагоприятные для Карла, шведский посол в Гааге Лилиенрот заказал написать на французском языке замечания на мемориал Матвеева. По словам Соловьева, замечания эти написаны ловко и зло.

В различных брошюрах и стихотворных памфлетах шведы старались уронить Петра в глазах Европы, намекая на упадок духа накануне сражения как у самого царя, так и у генералов Вейде и Головина. Фокеродт писал, будто Петр, получив известие о поражении русских войск под Нарвой, оделся в крестьянское платье, обулся в лапти, плакал, долгое время ни с кем не разговаривал и вел беседу лишь с теми генералами, которые советовали заключить мир с какими бы то ни было жертвами. Даже известный философ Лейбниц, прежде желавший процветания России, увлекся успехами Карла и выражал надежду, что юный герой овладеет всем московским государством до реки Амура. Победу Карла под Нарвой Лейбниц воспел в стихотворении, в котором проводил мысль, будто Петр старался скрыть перед Европой некоторую долю своего урона. Эту же мысль выразил и Плейер в донесении своем императору Леопольду. Он писал, что московское правительство старалось уменьшить число убитых и раненых и строжайше запретило говорить о нарвском сражении.

В некоторых шведских сочинениях указывалось на несправедливость образа действий русского царя при внезапном открытии военных действий против Швеции.

Даже впоследствии иностранные писатели не могли отрешиться от предвзятых взглядов на сражение под Нарвой в 1700 году и его последствия. Они преувеличивали численность русского войска, умаляя притом число шведов, приводили разные небылицы о царе и его генералах и тому подобное. Этой ошибки не избежал и Вольтер, несмотря на то, что пользовался источниками, доставленными ему, по приказанию Императрицы Екатерины II, из С.-Петербурга.

В год сражения под Нарвой вышла брошюра со стихотворениями на шведском и латинском языках, воспевавшая подвиги Карла, который, подобно Цезарю, «пришел увидеть и победил» московского царя.

Приведем эту брошюру, как образчик хвалебных од того времени, в переводе:

I.

Нарва, торжествующая славнейшую победу, которую непобедимейший герой августейший и могущественнейший государь Карл XII-ый Швеции, Готии и Вандалии король, великий государь финнов, повелитель Скании и проч. И проч., напутствуемый счастьем, с помощью Божией, предводительствуя войсками, на полях нарвских в Эстонии, в 1700 году в дни 20–21 ноября над врагом московским одержал, преданнейше изображается Г. С. Б.

Кто желает познать правдивую историю дел великого государя, вождя и короля, мужественнейшего юноши редких дарований, тот пусть послушает о подвигах могущественного Карла, которые ныне весьма подобает превозносить, и заслуг которого не в состоянии вместить земной шар.

Шведам не было дано ничего выше и лучше его, рожденного волею судьбы от великого отца, и в остальной вселенной не было государя лучше, чем этот. Сама родовая кровь и гений имеет обыкновение рождать храбрым храбрых, и не быстроногий заяц произошел из сурового поколения львов. С материнским молоком он всосал как бы источник высшего дарования; в нем живет приснопамятный образ отца и еще ярче блещет через тебя, о Карл. Король Швеции, достопамятный Карл! Твои времена будят заснувшую мысль, заставляя ее вступить в безбрежное море твоей славы, великий монарх. Справедливая скорбь зовет тебя к триумфам; тебя зовут ингрийцы и ливонцы, стесненная Нарва. Ты вскоре обращаешь в обширные развалины вражеский лагерь.

Изумилась Нарва страшному лицу врагов, ибо они держали славный город страны опоясанным тесной осадой. Первый он ринулся на полчища врагов, покрытых кровью поражения, чтобы победить свирепые народы; сопротивлявшихся победитель, храбрый Ахилл, повергает на землю без вреда для себя. Вот вступает в Нарву, среди врагов, Карл победитель, не вредимый между копьями, мечами, ядрами и пламенем, обратив в бегство врага. Тут, оставив попечение о нашем городе, московиты гибнут. Петр вышел ранее; праздно сидят саксонцы и поляки, при своем, на горе поднятом оружии. Ты сам устремляешься на вражеские толпы, словно Марс, поражаешь и побеждаешь, но щадишь побежденных, о отрасль храброго поколения львов. На долю твою выпали знаменитые триумфы, достойные Марса и твоего августейшего гения; радуются души верных тебе, и Нарва рукоплещет. Мужественный и твердый в трудных обстоятельствах — такова была слава Карлов, отца и деда, такова она и осталась. Тебе поет хвалу священная молва, она пойдет по земле во все края света и вознесет главу к светлым звездам. Ты выше всех, славный своим благочестием, справедливый и мужественный, крепкий и могущественный: полный доброты, ты несешь гражданам рог изобилия. Побеждай таким образом многих, стремящихся к неправильным стяжаниям, ниспровергай, попирай ногами надменных и жадных, которые коварно строят козни твоему государству; Но пощади, монарх, свою священную голову и не подвергай жизнь свою опасности; ведь ты душа, жизнь и благо твоих подданных. Таким образом мы, счастливый народ Швеции, покрыты блестящим щитом величайшего короля, а московиту нанесен удар (в горло) и причинена потеря. Да живет вечно, это благополучие и счастье твоих подданных и твое, великий монарх, под доблестным главенством, которого трижды и четырежды торжествует Нарва.

II.

Наш храбрый северный лев Карл пришел, увидел, победил врага. Московит, более чем в десять раз многочисленный, побежден и отступает. Пусть он потребует возмездия от того, кем нарушено доверие. Кто нарушил мир, вследствие безумной любви к Марсу (безумной воинственности), тот первый бежал и поведал своим. Пусть он (то есть Карл) жесток, пусть он окровавлен многим убийством, но он — мститель, который только и будет победителем. Один только Карл торжествует геркулесовской доблестью; вдохновляемый Богом, он несет великие трофеи. Он обнаруживает крепкие силы, прекращает воинские подвиги и возвращается веселый, рассеяв врага.

Прежде жестокий московит, которого увлекала злая участь, убегая, оставил и покинул своих. Ингрия, посвященная Богу и королю, готовая служить тому и другому, покровительствует гражданам с чистым умом и духом; Нарва, глава народа, окруженная крепкими валами, счастливая цветущими мужами, религиозная, обращает просящие уста, протянув руки к звездам, ожидает помощи — твоей, великий Карл. При виде тебя, у врага трепещут сердца и руки. Но вот Карл тут, более сильный, чем всякая численность, он показывает своему войску подвиги храбрости. Столь велика была его доблесть, а с нею и торжество, что едва ли прошлые века слыхали о подобном. За королем-вождем охотно следует с оружием всякий храбрый швед и душою и телом: Карл, у которого воинствуют и небо, и воздух, которому Бог всегда помогает, счастлив; поэзия бессильна описать такого короля, который с возрастом юноши соединил в себе деяния, возможные лишь к старости.

Его любят те, с кем он связан искренним союзом, а враги бегут от него или смертью погибают.

Частью убивши свирепых врагов, частью обративши их в бегство, он щадит покорных, как сам лев. Он никому намеренно не вредит и любим самыми врагами. В ком великая сила, в том и гнев не имеет места.

Вот благородный лев, ни гнев, ни мужество, ни слава, ни величие его не потерпят, чтобы он обратился в бегство. Московит, приветствуй добровольно короля-победителя; нет победителей более храбрых и более кротких. Щадить покоренных и смирять гордых — это твое свойство, король Карл, наша любовь.

Неужели, царь (Петр), ты так поддался вероломству, что полагаешь возможным сокрыть беззаконие от высших. Прекрасный пример грудью отвращать коварства! Если ты веришь делу, то зачем ты сам первый бежишь? Но Бог есть отмститель тому, кто разрушил узы вечного мира и святой клятвы; пусть будет вечно памятен этот день, чтобы позднейшие века верили, что московит так безрассудно разрушает узы.

Поучайтесь, смертные, размышляя о лжи и коварстве, что значит так нарушить доверие.

К осаде Нарвы русскими в 1700 году относятся помещённые в современном шведском листке, имеющем заголовок «Narva Moscorum clade nobilitata», ещё следующие эпиграммы неизвестного автора, основанные на игре слов Varna и Narva (Narna per anagramma Varna):

I.

Две судьбы связаны с именем нарушителей договоров: Варна — с именем древним, с именем новым — Нарва. Как ты, венгерец, за нарушение клятвы заплатил под Варной, так точно ты, московит, платишь под Нарвой.

II.

Роковым для Ягеллона именем стала Варна, а для московского тирана — Нарва: она была началом поражения. Одинаковое в отношении обоих городов преступление: оба оскорбили божество и оба нарушили только что данную клятву. И исход отсюда не различен: тот падает под ударом окровавленного меча, этот избежал смерти постыдным бегством, и хотя он мог пережить смерть своих людей, но сам по справедливости терпит бесчисленные беды.

III.

Когда Варна стояла напоенная вероломною кровью, она предрекала судьбу сарматских (то есть русских) вождей: непамятливый царь презрел старое предвещание ляхов; московит не хотел верить чужеземному примеру; но когда Нарва, город с подобным же именем, повторила поражение, то он (Петр) тотчас понял это новое предвещание у себя дома.

IV.

Признание царя.

Варна известна гибельным поражением поляка, а Нарва ознаменована моею гибелью. Тот (то есть поляк), по внушению пап, нарушил священный союз: меня вероломный союзник научил быть легкомысленным. Когда таким образом божественная Немезида преследует вероломных, учитесь, смертные, не обманывать доверия.

V.

На вероломство царя.

Когда царь, которому подвластна Москва, стремится войною осадить Нарву, то снимает старую одежду и надевает новую, венгерскую. Но это не счастливый признак: именно Нарва, обратившаяся для него в Варну, представляет несомненные доказательства, что вероломство всегда бывает плачевным, что виновному в нем оно причиняет горестные последствия и печальные поражения. Если кто намерен обмануть доверие, то пусть хорошенько поразмыслит о Варне и Нарве.

VI.

Нарва, роковой подводный камень для московитов, достопамятная могила варваров, твое имя распространится по всем землям: пусть таким образом далее этих мест и границ придет полная победа для гневных шведов.

Некоторые одописцы и пииты, как и в приведенных эпиграммах, упражнялись игрою над словами, перестановками в них букв с целью прославления Карла и умаления достоинства московского врага: имя короля Carolus преображалось в clarus, то есть Clarus (славный), Moscua в musca (муха), причем надменно проводилась параллель между львом и мухой и тому подобное.

В 1701 году в городе Фрейштадте, в Силезии, стал издаваться периодический листок, под заглавием «Geheime Briefe, so zwischen curieusen Personen über notable Sachen der Staats und gelehrte Welt gewechselt worden, bestehend in zwölff unterschiedenen Posten, über das 1701 Jahr, nebst einem vollkommenen Register», (то есть секретные письма замечательных людей о любопытных предметах политического и ученого мира, состоящие из 12 различных почт на 1701 год, с приложением полного указателя). Листок этот выходил ежемесячно. В нем помещались письма без подписей о разных предметах и каррикатуры. Некоторые письма касались возникшей тогда северной войны и, как заключающие суждения (хотя и пристрастные) современников, представляют значительный интерес. Три из них, касающиеся нарвской баталии 1700 года, мы здесь приведем.

Милостивый государь!

Всякого по справедливости крайне удивляет поражение москвитян под Нарвой. Такая большая армия, состоявшая более, чем из 80000 человек, не только не могла, после почти девятимесячной осады, овладеть Нарвой, не особенно сильно укрепленной, но даже захваченная 20-го ноября врасплох в своем лагере гораздо слабейшим шведским войском, под предводительством короля Карла XII, была разбита, и весь лагерь со всею артиллериею из 150 орудий, 30 мортир, весь багаж и 25 обер-офицеров (генералов и других начальников), между коими находился сам генерал-фельдмаршал герцог фон-Крои, достался шведам в плен и добычу. Если бы это были все только одни москвитяне, то никто бы, знакомый с храбростью и военным искусством шведов, этому не удивился; но, так как офицеры были большею частью немцы, шотландцы, датчане и из других известных своею храбростью наций, то это еще удивительнее и скорее должно почесться за дело Божеское, чем человеческое. По поводу этого происшествия мне пришло в голову много серьезных и замечательных мыслей; между прочим то, что не без основания можно сказать, что это поражение обошлось москвитянам дороже, чем прежние, потому что они переступили границы, назначенные самим Богом их государству, и поэтому не могут иметь никакой удачи, так как опытом доказано, что всякому государству самим Богом назначены известные границы, через которые они не могут переступить, какие бы труды и усилия они ни употребляли, и если они поступят вопреки божественному определению, то будут наказаны за это стыдом и позором....

По всем соображениям, подобною роковою границею представляется Лифляндия и Ливония для московского государства, которого царь властвует далеко на востоке и распространил свою власть над половиной великой азиатской Татарии, на пространстве 500 миль, до огромного государства Китая, как это можно видеть из описания путешествия в Китай русского посланника Избрандта; но на западе, в Лифляндии и Ливонии, московские монархи в течение двух столетий не могли приобрести ни одной мили. В прошлом столетии московский тиран Иван Васильевич какие ни употреблял для этого усилия, но все напрасно; в нынешнем столетии царь Михаил Федорович, дед (отец) нынешнего великого князя, думал, что с надлежащего пункта начинает дело, осадив город Ригу в 1656 г., в то время, как шведы впутались в опасную и тяжелую войну с поляками, но должен был со стыдом и позором уйти назад.

Точно так и с нынешним предприятием царя не могло быть иначе, потому что он захотел поступить вопреки определению Божию, да еще к тому же напротив верности и веры, как нарушитель мира; да и впредь не может быть лучше, если он не запомнит этого определения и не обратит своей от Бога полученной власти с большим правом в другую сторону, против турок и татар. За сим остаюсь и проч. N. 6 января 1701 года.

Милостивый государь!

Осада Вены турками в 1683 г. И блестящая победа христиан, которую они одержали при ее освобождении, есть, без сомнения, одно из самых замечательных событий этого века и одна из самых достохвальных побед христиан, какую только они одерживали в течение долгого времени над своими исконными врагами. Эта осада Вены и победа христиан под ее стенами во многом похожи, по моему мнению, на осаду Нарвы москвитянами и на победу над ними шведов при ее освобождении; только шведская победа еще важнее. Вена была тогда оплотом христианства против турок; тем же самым служит Нарва в Лифляндии с шведской стороны против Москвы. Турки были убеждены, что если они овладеют Веной, то вся Германия будет лежать у их ног, вследствие чего они, и тот, и другой раз употребляли все усилия, хотя и напрасно, чтобы овладеть этим городом. Москвитяне не менее убеждены, что от завоевания крепости Нарвы зависит обладание всей Лифляндией и даже более, вследствие чего они и прежде, и теперь, предполагая, что выбрали самое удобное время, тщетно нападали на этот город. Турки нарушили мир с императором из-за самого ничтожного предлога; подобное же сделали и москвитяне, нарушив мир, который они незадолго перед тем утвердили большим посольством к шведскому королю. Спасение обоих осажденных городов зависело от храбрости освобождавших; оба города были осаждены огромными армиями, из которых турецкая состояла из 200000, а московская более, чем из 80000 человек. Турецкою армиею предводительствовал великий визирь, между тем как султан находился по близости, в Белграде; московскою армиею предводительствовал сам царь; в обоих местах был употреблен в дело сильный огонь. Как христиане под Веной, полагаясь на свое правое дело, с веселием и необычайной храбростью напали на турок, точно также и шведский король не испугался великой опасности, но сказал, что он надеется на свое правое дело, полагается на Бога и готов подвергнуть опасности свою жизнь за благо своих подданных: Бог скорее поможет при малочисленности сил, чем при их многочисленности. Наконец, еще и в том сходны оба осажденные города, что оба имели храбрых комендантов: Вена — графа Штаренберга, Нарва графа Горна, и оба храбро выдержали осаду.

До сих пор обе осады были одинаковы; но в их освобождении и в одержанных при этом победах заключается та разница, что турецкая армия не обезопасила себя укреплениями, а московская защитила себя хорошими ретраншементами. Турецкая армия состояла из одних только турок, и поэтому христианам легче было рассеять этих варваров, не могущих твердо стоять в сражении и обратить их в бегство; между тем как московская армия имела настоящих христианских обер-офицеров, опытных в войне и умевших противопоставлять неприятелю острие своего оружия. Христианское войско под Веной состояло более, чем из 60000 человек, шведское же едва из 25000. Под Веной христиане овладели почти всем турецким лагерем, турецкую же армию обратили в бегство; под Нарвою шведы захватили не только весь московский лагерь, состоящий из артиллерии, амуниции, провианта и багажа, но, вместе с тем, всем генералитетом, большею частью обер и унтер-офицеров и почти всею армиею и положили на месте более 20000 человек. И так как эта только что начатая московско-шведская война похожа по своему началу на бывшую турецко-венгерскую, то желательно, чтобы она не была похожа на нее по продолжительности и кровопролитию, но скорее пришла бы к своему окончанию... 9-го января 1701 года.

Милостивый государь.

Эти примечаемые при освобождении шведами Нарвы необыкновенные обстоятельства навели меня, в свою очередь, на некоторые размышления, так что я почти готов сказать, что поражению москвитян немало способствовала замеченная неудача на войне герцога фон-Крои, как генерал-фельдмаршала, и я могу этого, все-таки храброго, человека присоединить к числу несчастливых генералов. В 1690 году, когда турки осаждали Белград, был он послан его императорским величеством в этот город, в котором, впрочем, был комендантом генерал Аспермонт; но, когда этот город, несмотря на все свое сопротивление, был взят штурмом турками, герцог фон-Крои, вместе с немногими оставшимися, едва успел спастись на судах.

В 1693 году императорские войска решились, под начальством помянутого герцога, снова завоевать Белград, но принуждены были, при приближении турецкого войска, со стыдом отступить.

Таким образом этот, все-таки храбрый князь есть один из несчастливых генералов нашего века и может быть сравнен с покойным князем фон-Вальдеком, тоже отличавшимся замечательными военными неудачами, как это показывают примеры, бывшие с ним во время польских и нидерландских войн. И как, с одной стороны, весьма много значит, чтобы государь, предпринимая войну, имел счастливых генералов, так, с другой стороны, весьма опасно, если, по Божьей воле, его постигнет неудача. Далее я приметил, что для офицеров и простых солдат имеет большое значение справедливость войны, которую они ведут. Мудро сказал языческий поэт:

Frangit et attollit vires in milite causa,

Quae nisi justa subest, excutit arma pudor.

(Причина войны возвышает и уменьшает силы в воине, и если она несправедлива, то от стыда выпадает оружие.)

И нигде яснее не обнаружилась справедливость этого изречения, как при освобождении шведами города Нарвы. Шведский король, несмотря на все убеждения императорского и французского посланников, с неописанною храбростью решился на освобождение Нарвы, сказав, что он полагается на свое правое дело и надеется на Бога, после чего обратился к своему войску с решительным вопросом: хотят ли они вместе с ним положить жизнь свою в предстоящем сражении, и, когда они отвечали на это утвердительно, он двинулся со своим несравненным войском вперед и напал на огромное и занимавшее выгодную позицию московское войско, окончательно струсившее и растерявшееся, и, при всеобщем смятении, разбил его и захватил в плен, так что к нему очень хорошо можно применить победное изречение Юлия Цезаря: «Veni, vidi, vici» (пришел, увидел, победил). Одержанная им победа ясно выразилась в его боевом истинно-христианском возгласе: «с помощью Христа!» так что здесь исполнилось то, что говорит Ливий: «altus aniraus Deoque fidens per obstantes cateruas explicuit sua victor arma».

Наконец, должно считать большою мудростью со стороны этого юного короля (Карла XII) и то, что он сам лично предпринял освобождение Нарвы и не поручил этого дела кому-либо из своих генералов, потому что в делах первостепенной важности, каковым было это освобождение, крайне необходимо присутствие верховного главы или князя; и, если бы сражение было проиграно, то Нарва и даже, без сомнения, нечто и большее, были бы потеряны, тогда как теперь дело приняло совсем другой оборот, ибо московское войско совершенно разбито. Но было бы иначе, если бы освобождение не удалось, или неприятель был бы принужден только отступить. Победа эта, при которой столько офицеров попало в плен, похожа на ту, которую одержало баварское войско над французско-веймарскою армиею, при Дютлингене, в 1643 году, потому что тогда попали в плен главнокомандующие веймарскою армиею, генерал-лейтенант Ранцау, четыре фельдмаршала, генерал-майор Шёнбах, 7 обер-офицеров, 7 обер-лейтенантов, 4 майора, 90 капитанов и ротмистров, 98 лейтенантов, 52 фендриха и корнета.

Таким образом можно сказать, что под Нарвой остался цвет московского войска, и вперед, если захотят изобразить несчастную осаду, то будут называть ее нарвскою, а про потерпевших поражение будут говорить, что с ним случилось то же, что с москвитянами под Нарвой. 12 января 1701 года.

В одном из следующих писем (33-м) указывалось, впрочем, что хотя шведская победа под Нарвою есть событие, достойное великой славы, заслуживает удивления потомства и должна быть отнесена к числу знаменитейших героических подвигов всех времен, однако не следует думать, что этим оканчивается дело, и что московское государство вполне уничтожено, так как еще много встретится препятствий и затруднений, прежде чем будет достигнута предположенная цель, а огромное московское государство будет уничтожено и принуждено к приличному миру.

В «листке» было еще письмо (56-ое), в котором говорилось, что русские из политических видов скрывают свои великие потери под Нарвой. «Москвитяне, хорошо умеющие разглагольствовать о своих делах, не противоречат своим природным качествам, когда уменьшают понесенные ими потери; но я полагаю, что для них было еще постыднее, что они без большой потери людей бросили весь лагерь и, как малодушные трусы, допустили уничтожить свою и своего царя репутацию, тем более, что с шведской стороны с большими клятвами стараются уверить, что шведов, овладевших лагерем было не более 9000 человек.

И так как московское войско, свыше 80 тысяч, находилось в укрепленном лагере, под предводительством храбрых иностранных офицеров, разрушение же моста лишило их возможности бежать и они позволили разбить себя и целиком захватить в плен 9-ти тысячам, то я не могу понять, как могут москвитяне утверждать что с их стороны пало не более 4000 человек, когда даже шведы доводят свою потерю до 3000 человек».

В честь победы Карла под Нарвой в Швеции было выбито множество медалей. В немецком издании 1745-го года истории Карла XII, составленной Нордбергом, приведены изображения и описания 14 медалей. Для полноты нашего исследования приведем эти описания:

1. На лицевой стороне вокруг поясного изображения Карла значится: Carolus XII Rex Suec. Goth. Van. Victor Moschorum, Liberator Narvae.
   На обратной стороне, среди арматур, изображен в рост король, которого богиня венчает короною. Надпись: Duas uno meruit (die) и внизу: 80000 Moschorum Fugatis aut caesis, Narva obsidione Liberata MDCC. (Карл XII, король Швеции, Готии, Вандалии, победитель московитов, освободитель Нарвы. Две (короны) заслужил в один день. По обращении в бегство и поражении 80 тыс. Московитов, Нарва освобождена от осады. 1700.)
2. Поясное изображение Карла с надписью: Carolus XII D. G. (то есть Dei gratia) Rex Sueciae. Обратная сторона: перед осаждаемыми Нарвой и Ивангородом на первом плане король на коне с мечем. Надпись: Manifesto numine и внизу: castra Moscor. Ad Narv. Capta XX Nov. MDCC. (Карл XII, Божиею милостию, король Швеции. С явным благоволением свыше лагерь московитов взят под Нарвой 20 ноября 1700.)
3. Поясное изображение короля. Carolus D. G. Rex Sueciae. Затем Карл на коне перед Нарвой. Superant suparata fidem Die 20 Nov. Anno 1700. (внизу). (Превзойденное превосходит вероятие.)
4. Лицевая сторона, как № 2 и 3, и кроме того: A Domino factum est istud et est mirabile in oculis nostris. На обратной стороне Нарва и Ивангород; надписи: Tandem bona causa triumphat и внизу: ob Russos fugatos et Narvam liberat 1700. (Богом свершено это и представляется удивительным в глазах наших. Наконец торжествует правое дело. Прогнав русских, освобождает Нарву. 1700.)
5. Поясное изображение Карла в лавровом венке. Carol. XII D. G. Suec. Gothor. Rex. Russorum Triumphator MDCC. Haec omnes veterum revocavit ad orea laurus. Claud. И Nil sit, pergitum sentit prodesse furorem. Claud.
   На другой стороне виды Нарвы и Ивангорода, а перед ними — изображен лев, ниспровергающий дракона. Надпись: Compesce feroces impetus praedonis habenas, а внизу: Calcatur asper. (Этот лавр отправил всех к унимающей кровотечение траве (то есть пролил много крови). Он (то есть Петр) понял, что вероломное безумие не приносит ему пользы. Подтяни смертоносные вожжи лютого хищника. Жестокий будет попран.)
6. Поясное изображение Карла, а вокруг надпись: Carolus Dei auxilio Russorum victor. На обратной стороне шлем с арматурами; надписи: Unum pro cunctis fama loquatur и внизу: Partum ad Narvam D. 20 Nov. 1700.
   (Пусть слава воспевает одного за всех. Свершено под Нарвою 20 ноября 1700.)
7. Поясное изображение. Carolus XII D. G. Suec. Goth. Vand. R. Ubique victor. На обороте Карл с мечем перед бомбардируемой Нарвой. Надпись: Redux Dan. Fugav. Polon. Delev. Russ. MDCC. (Карл и так далее победитель повсюду. Возвратил Данию, прогнал поляков, уничтожил русских. 1700.)
8. Бюст Карла XII, увенчанного лаврами, с надписью: Carolus XII D. G. Rex Sue. На обороте Nulla est mage grata frons fronde. На другой медали лицевая сторона такая же, а надпись на обороте: Non haec prolusio lusus и внизу: Ad Narvam D. 20 Nov. A. 1700. (Нет более приятного чела, как увенчанное лавровым венком. Этот опыт не забава.)
9. D. G. Carolus XII Rex Sueciae. Victoria russica maxima. D. XX Novemb. MDCC. Quinque centenos et centeni denos millenos fuga bunt.
   (Величайшая победа над русскими. Пятеро обратят в бегство сотни, а сотни — десятки тысяч.)
10. Разновидность той же медали с надписью: Gott mit uns. Die drey Kronen treu belohnen. (С нами Бог. Три короны верно награждают.)
11. Поясное изображение. Carolus XII. D. G. Rex Sueciae. На обороте Mit Gott Hielp. 1700. (С этим возгласом, как известно, шведы открыли атаку против русских под Нарвой). Еще надпись Qui m' honore, me porte. (С Божьею помощью. Кто меня почитает, носи меня.)
12. Бюст Карла XII, подле которого обремененные оковами датчанин, поляк и русский (буквы D. P. R.). Надпись: Car. XII Suec. Goth. Vand. Rex. Dan. Pol. Russ. Vict. На другой стороне — геркулес, побивающий дубиною трехголовую гидру: в перспективе — Нарва. Надпись: Tres uno contudit ictu. (то есть троих одним низложил ударом.)

Остальные две медали сатирические.

Одна изображает Петра на троне, греющим руки у пушечного огня. Тут же видны русские окопы. Надпись из евангелия с кощунственными сближениями битвы под Нарвой с историею апостола Петра: Petrus assidebat igni (Бе же Петр стоя и греяся). На обратной стороне — бегущий от Нарвы царь, а за ним в окопах русские. Шапка у Петра падает с головы, меч отброшен, он утирает глаза платком. Надпись гласит: Fugens ploravit amare, внизу: 1700 (то есть изшед вон, плакася горько).

На другой медали также изображен бегущий Петр, над головою которого сверкают стрелы молнии. Надписи: Jovis cur sus citat iras (?) Victis et fugatis Russis 1700. На обратной стороне: M. S. Triplice foedere regumque Caesarisque Danor. Polon. Russorum Gordiano Nodo terribiliore facta heroica stupenda admirare posteritas in hoc monumento anno Confusionos Seculari MDCC. (Зачем он возбуждает гнев Юпитера? При взгляде на этот памятник (то есть медаль) удивляйтесь, потомки, изумительным геройским подвигам, совершенным, в году поражения 1700-м, тройственным союзом их величеств королей датского и польского и царя русского, более страшным чем гордиев узел.)

Каковы же были причины поражения русских под Нарвою? Мы считаем необходимым свести воедино следующие обстоятельства, содействовавшие победе шведов.

Во-первых, русские войска были плохо обучены, так как почти сплошь состояли из новобранцев. Солдаты не знали строевого учения, не были обучены стрельбе; даже полки гвардии страдали в этом отношении, если верить Посошкову.

«В нынешнюю ругодевскую войну, — говорит он в донесении боярину Головину о ратном поведении, — сказывают, преображенские и семеновские солдаты выстрелили зарядов по 20 и больше, а убитых шведов мало явилось. Хотя бы они в 50 выстрелах по одному человеку убили, то бы славна победа была, а то, Бог весть, работы людской и истраты казны много было, а дела мало. А если бы и по одному заряду выстрелили, — прибавляет Посошков, — да всякий бы убил, то бы и всех на голову побили, а мне в разум вместить не можно, что в том за польза, что много огня, а убою ничего нет, лише свинцу и пороху истеря даровая, а солдатам лишняя работа».

«Аще кто речет, — говорит Посошков в другом месте, — нынешняя де ругодевская служба учинилась злощастна от воли Божией, да от измены, а не от плохости какой, и сие вси мы разумеем, что без воли Божией и маленькой птички убить никому невозможно: однако ж, всегда надобно человеку опасну и осторожну и к ратоборству готову быть и убор ополчительной надобно всегда доброй иметь. Если же мы обороны себе не умеем держать, то нечего нам на Бога и пенять».

Помимо плохого вооружения и обучения, русские войска страдали еще недостатком дисциплины. В бытность свою в лагере под Нарвой сам Петр Великий поставил на вид генералам беспорядки и нестроения, которые он заметил в армии.

Военачальники не подавали доброго примера солдатам. Не знаем, насколько справедливо утверждение некоторых авторов, будто сам главнокомандующий, герцог де-Круа в день отъезда Петра из-под Нарвы накануне решительного боя, когда близость шведов требовала особой бдительности, напился пьян; полагаем только, что деморализация одинаково коснулась и лиц, поставленных во главе войска. Русский перебежчик Гуммерт, о котором мы уже упоминали, недаром в письмах к царю упрекал русских генералов в мелочном эгоизме, недостатке энергии и распущенности.

При всем том, главные начальники, то есть де-Круа и князь Долгорукий, постоянно ссорились между собою: де-Круа делал распоряжения, а Долгорукий не хотел их исполнять. С Шереметевым отношения у де-Круа, по-видимому, также оставляли желать много лучшего. В их действиях не было единства и солидарности. Впоследствии де-Круа, объясняя поражение под Нарвой, говорил, что он не знал о шведах, пока они не подошли под самый окоп, так как Шереметев не дал знать о происходившем, а затем при приближении Карла ушел со своею конницею без всякого участия в бое.

Во-вторых, материальная часть русской армии не только не восполняла недостатков личного состава, а, напротив, как нельзя более, гармонировала ему. Лафеты у пушек постоянно ломались; порох был из рук вон плох, ядра не всегда соответствовали калибру орудий и так далее. В довершение всех зол постоянно лившими дождями были размыты дороги, так что доставка военных припасов и провианта была очень затруднена, и нередко иззябшие солдаты в течение продолжительного времени оставались без пищи. Как результат голодовки и скученности войск, подверженных всем антигигиеничным влияниям осенней непогоды, появились всевозможные болезни, значительно повысившие смертность в армии и ослабившие боевую пригодность солдат.

В-третьих, командование над этими плохо обученными и истощенными войсками было поручено иностранцам (герцог де-Круа, Алларт, Вейде и др.), к которым русские солдаты относились не только с недоверием, но прямо с ненавистью, обвиняя их даже в измене. Очевидно, при таком положении дел трудно было ожидать единодушия и отваги со стороны русских солдат, которые в другое время и при других обстоятельствах со свойственным вообще русскому воину бесстрашием не задумались бы пойти в огонь и воду за любимым командиром.

В-четвертых, русское войско было растянуто на протяжении 7 верст, так что не вся армия могла принимать участие в отражении натиска шведов. Кроме того, вследствие той же разбросанности войск, русские генералы не знали истинного положения дел, и поэтому не могли отдавать единообразных приказаний и направлять действия всей армии к одной цели.

Помимо того, герцог де-Круа всю шведскую армию принял лишь за авангард, не допуская возможности, как он сам впоследствии сознавался, чтобы король шведский отважился атаковать армию, так хорошо прикрытую траншеями и неизмеримо превышавшую количеством его собственную. Если бы де-Круа не допустил подобной ошибки, очень может быть, что он не сдал бы целой армии небольшому сравнительно отряду шведов.

В-пятых, шведы шли, одушевляемые самим королем Карлом, не знавшим дотоле соперников; русские же войска в момент решительного боя остались без царя, который, как мы видели, перед самым прибытием шведов уехал в Новгород для свидания с польским королем, а главнокомандующий де-Круа, сдавшись графу Стенбоку, никому не передал верховной команды над вверенным ему войском.

Наконец, в-шестых, самые внешние условия, при которых русским пришлось сражаться, не могли содействовать успеху. Снег, залепивший глаза русским солдатам во время стремительной атаки шведов, с одной стороны, скрыл от русских истинную численность шведского войска, с другой стороны препятствовал обороне, содействуя нападению.

В журнале Петра Великого находится, между прочим, очень интересное рассуждение о причинах неудачи русского войска под Нарвой в 1700-м году. Рассуждение это особенно любопытно в том отношении, что знакомит нас с вопросом, как смотрели на нарвское поражение царь и современники грустного события.

«Итак, шведы над нашим войском викторию получили, что есть бесспорно: — говорится в журнале — но надлежит разуметь, над каким войском оную учинили, ибо только один старый полк лефортовский был (который перед тем назывался Шепелева); два полка гвардии только были на двух атаках у Азова, а полевых боев, а наипаче с регулярными войсками никогда не видали. Прочие же полки, кроме некоторых полковников, как офицеры, так и рядовые, самые были рекруты, как выше помянуто, к тому же за поздним временем великий голод был, понеже за великими грязями провианта привозить было невозможно, и единым словом сказать, все то дело, яко младенческое играние было, а искусства ниже вида; то какое удивление такому старому, обученному и практикованному войску над такими неискусными сыскать викторию? Правда, сия победа в то время зело была печально чувственная и яко отчаянная всякия впредь надежды, и за великий гнев Божий почитаемая. Но ныне, когда о том подумать, воистину не гнев, но милость Божию исповедати долженствуем, ибо, ежели бы нам тогда над шведами виктория досталась, будучи в таком неискусстве во всех делах как воинских, так и политических, то в какую бы беду после нас оное счастие вринуть могло, которое оных же шведов, уже давно во всем обученных и славных в Европе (которых называют французы бичем немецким), под Полтавою так жестоко низринуло, что всю их максиму низ к верху обратило; но когда сие несчастие (или, лучше сказать, великое счастие) получили, тогда неволя леность отогнала и ко трудолюбию и искусству день и ночь принудила;»...

При оценке поражения русских под Нарвой в 1700-м году необходимо иметь в виду все приведенные факты. Вообще обвинять легче, чем защищать; уже самая необходимость защиты предполагает вину, так как невиновному незачем защищаться.

Действительно, русские должны бы были победить под Нарвой: тогда, быть может, вся великая северная война была бы окончена в два-три года. Этого, однако, не случилось: победили шведы, и война затянулась. До некоторой степени виноваты в этом генералы, стоявшие во главе русской армии, но к этому надо прибавить целый ряд совершенно непредвиденных обстоятельств, фатальным образом обрушившихся на русских.

Как бы то ни было, катастрофа, постигшая Россию, была очень значительна, и только железная энергия Петра могла вынести постигший его удар. Нарвское поражение послужило для русских уроком на будущее время, и урок этот не пропал даром: в самое короткое время армия, благодаря заботам царя, оправилась, окрепла, обучилась и стала одерживать победы над шведами. Карл воочию убедился, как сильно шагнули вперед «мужики», которые, в былое время, превосходя, по его собственному (неправильному) заявлению, в 10 раз его отряд, обращались в бегство. Прогресс произошел, действительно, колоссальный, и притом с необыкновенной быстротою. Шведы так или иначе должны были решить дилемму: или они были чересчур слабы, если русские солдаты, на десяток которых достаточно было для победы одного шведа, вдруг стали побеждать их даже один на один; или же они заблуждались в бессилии русского войска, судя по нарвской победе, когда целый ряд роковых случайностей обрушился на молодую, еще не привыкшую к бою армию.

«Я знаю нечто бессмертное: это суд над минувшим» — такою цитатою начинает шведский король Оскар II историю Карла XII-го, и он производит этот суд над жизнью и делами своего великого предшественника на шведском престоле, суд беспристрастный, честный, царственный. К этому суду первого шведа над славным королем и полководцем нам, русским, следует прислушаться.

«Я не стану распространяться об этом достопамятном сражении, — говорит Оскар II, касаясь нарвской кампании 1700 года, — где горсть наших предков одержала над врагом, в четыре раза сильнейшим, одну из тех побед, которая не имеет себе равной в истории. Все дело состояло в атаке тех укреплений, которые воздвиг наскоро неприятель, чтобы защитить свои осадные работы, угрожаемые с тыла. Казалось бы, подобные обстоятельства делали более трудным успех. Не так, однако, случилось. Русские войска, недостаточно обученные и не вполне организованные, слишком растянулись, и когда вторая их линия должна была обратить к городу большую часть своих сил, чтобы закрыть выход, она могла лишь с трудом придти на помощь первой. Снежная метель лишила русских возможности видеть приближение двух небольших шведских отрядов, а это обстоятельство произвело всеобщую панику. Число пленных до того было значительно, что не хватало наших войск для их караула. Король на следующий день отослал их. Трофеи были столько же многочисленны, сколько и славны. Между прочим, в их числе нашлись и пушки, недавно подаренные Швецией».

«Слух об этой победе далеко разошелся, — продолжает король Оскар. — Слава ее бессмертна. Но, тем не менее, нарвское сражение, несмотря на свою славу, не может быть названо счастливым днем ни для Швеции, ни для Карла XII: хоть и дорого оплаченная победа эта все-таки казалась слишком чудесною, слишком легко одержанною. Она породила презрение к противнику и послужила источником явившихся впоследствии несчастий. Великий царь понял своего противника. Он сумел добыть выгоду от своих победителей и их гения. И хотя это повело к несчастиям для нашего отечества, но справедливость требует признать за ним это достоинство».

Едва только Петр узнал о выступлении шведских войск из Нарвы, он приказал Шереметеву отправить конные отряды в шведские области и небольшими партиями делать набеги на окрестные места. «Нет! — писал царь Шереметеву 5 декабря 1700 года из Новгорода — понеже не леть есть при несчастии всего лишитися, того ради вам повелеваем при взятом и начатом деле быть, то есть над конницею новгородскою и черкасскою, с которыми, как мы и прежде наказывали (но в ту пору мало было людей), ближних мест беречь (для последующего времени), и итить в даль, для лучшего вреда неприятелю. Да и отговариваться нечем, понеже людей довольно, также реки и болота замерзли; неприятелю невозможно захватить. О чем паки пишу: не чини отговорки ничем; а буде болезни, и та получена меж беглецами, которых товарищ майор Л... Осужден на смерть. Прочее же в волю Всемогущему предаю. Pieter».

Приказание царя было приведено немедленно в исполнение. Войска наши, по выражению журнала Петра Великого, — «над неприятелями чинили партии поиски», а казаки своими набегами в Ливонию (от Печерского монастыря) «немалую також шкоду учинили, и многих побивали и в полон брали».

Между тем Карл XII, перезимовав около Дерпта, двинулся в Польшу. Легкость, с какою была одержана победа под Нарвою в 1700 году, ослепила его. Он рассчитывал опрокинуть русских после завоевания Польши, куда влекли его еще и внутренние смуты Речи Посполитой, ослаблявшие силы опасного врага. На защиту Эстляндии и Ингерманландии король оставил генералов Шлиппенбаха и Крониорта, первого с 8-ю, а второго с 6-ю тысячами. Петр Великий, как нельзя лучше, воспользовался отсутствием главных сил неприятеля. В самое непродолжительное время было сформировано 10 новых драгунских полков и вылито 268 новых орудий из церковных и монастырских колоколов.

По этому поводу существует следующее предание. Сумрачен сидел царь в Новгороде после поражения под Нарвой. Горько было ему при мысли о том, сколько бесполезно потеряно войска и военных припасов. Шведы захватили всю артиллерию, бывшую в нарвском лагере. Для продолжения войны нужны пушки; где их взять? Где найти потребное количество меди? Все, что было употреблено на пушки, погибло, а из других государств везти — нет времени: враг не дремлет, того и гляди — пойдет к Москве. А чем защищаться, когда нет пушек? И вот в минуту тяжелого раздумья царь взглянул в окно и видит, какой-то оборванец взад и вперед расхаживает по улице. Петр выслал слугу своего спросить, чего хочет этот человек. Оборванец заявил, что хочет помочь горю государя. Царь приказал ввести его к себе и спросил, каким образом он может ему помочь.

— «Прикажите, всемилостивейший государь, прежде поднести мне чарку вина: умираю с похмелья, а денег нет ни полушки».

По приказанию царя, дерзкому оборванцу (оказавшемуся пушечным мастером) была поднесена добрая чарка водки. Благословясь, выпил пушкарь живительную влагу и начал:

— «Ваше величество, думаете теперь о потере артиллерии и где взять меди на это дело»?

Петр нетерпеливо ожидает продолжения речи: бродяга угадал как раз то, что заботило монарха и заставляло его крепко задумываться.

— Говори же, что дальше? Крикнул он на нежданного советника, переминавшегося с ноги на ногу.

— «Прикажите, ваше величество, подать другую чарку вина: истинно не опохмелился одною»!

Царь гневно нахмурил брови, однако приказал подать пушкарю еще чарку.

— «Теперь доволен, — сказал последний. — Меди, государь, у тебя много, незачем так о ней думать: сколько излишних и ненужных при церквах колоколов; что мешает тебе взять половину их и употребить на вылитие стольких пушек, сколько тебе угодно; а после, как, Бог даст, одолеешь своего противника, то из его же пушек можно наделать колоколов, сколько хочешь». Царь обнял пушкаря и воскликнул: «Камень, его же небрегоша зиждущий, той бысть во главу угла!».

К этому рассказу, сообщенному впервые Голиковым со слов Крекшина, современника и любимца Петра Великого, дальнейшее предание прибавляет следующее. Желая отблагодарить пушкаря (или матроса) за совет, Петр спросил, чем наградить его. На это мастер ему возразил:

— «А ничем, государь, гляди светло, да не кручинься — вот наша награда!»

Царь, однако, видя, что пушкарь более всего уважает водку, приказал дать ему открытый лист во все кабаки.

— Пей на мой счет! — воскликнул он.

Пушкарь, будто бы, воспользовался данным ему разрешением и так усердно стал посещать кабаки, что к литью последней пушки умер с перепоя.

Главное наблюдение за литьем пушек было поручено думному дьяку Виниусу, назначенному «надзирателем артиллерии». Со всего государства, с «знатных» городов от церквей и монастырей было свезено в Москву около 90 тысяч пудов меди. Впрочем, в дело пошли лишь разбитые колокола; целые остались нетронутыми. Петр Великий сам неустанно следил за литьем пушек и торопил Виниуса. «Ради Бога, — писал он 8 апреля 1701 года из Воронежа, — поспешайте артиллериею, как возможно: время, яко смерть!».

Виниус доносил царю, что ему не совладать с мастерами. «Пущая остановка, государь, — писал он, — от пьянства мастеров, которых ни ласкою, ни битьем от той страсти отучить невозможно». «Надзиратель артиллерии» жаловался также на бургомистров, медленно доставлявших медь и другие припасы. Петр на это со свойственною его слогу краткостью и выразительностью отвечал: «Бургомистрам скажи и сие покажи, что если не будут за их удержкою станки готовы, также и красная медь не доставится, то не только деньгами, но и головами платить будут». Дело подвигалось быстро вперед, хотя Виниус все время представлял царю о испытываемых им трудностях. По его словам, хороших мастеров было только двое: один немец, другой русский; из остальных русский один хорош, да пьяница, два другие совершенно спились и не боятся никакого наказания.

Как бы то ни было, в течение зимы 1701 года было вылито около 300 новых орудий. Донося об этом, Виниус хвалился, что такой хорошей артиллерии в столь короткое время и с такими мастерами нигде не делали. Литье пушек продолжалось и после этого, между прочим, около Нарвы, куда, по приказанию царя, большими партиями доставлялся кирпич. Быстрота работы все-таки не удовлетворяла Петра, и в одном из писем к князю Ромодановскому царь жаловался, что Виниус все потчует его «московским тотчасом» в таком деле, «которое тысячи его голов дороже».

Мерами строгости царь принуждал нерадивых работать и помогать в деле обороны против общего врага. Полуполковник Шеншин бит нещадно плетьми и разжалован в солдаты за то, что, вопреки приказанию царя, не принял участия в земляных работах у Печерского монастыря. В Москве повешен Леонтий Кокошкин, а в Новгороде Елисей Поскочин за то, что брали деньги за подводы.

Весною 1701 года начались уже крупные военные операции в Эстляндии и Ингерманландии. Шведы все еще имели перевес над русскими, но попытка овладеть Гдовом им не удалась. Русские войска, по выражению Петра, шли «не под лапу к неприятелю, а в самый рот». 20 тысяч человек под начальством Репнина, согласно договору с Августом в Биржах (двинского уезда), были отправлены на помощь польскому королю. Шереметеву с армией в 30 тысяч человек и Апраксину с 10 тысячами предписано было охранять Псков и Новгород, а затем перейти в Эстляндию. Часть войска была отправлена к Архангельску, на который шведы пытались сделать нападение.

1-го мая 1701 года Петр отправился в Воронеж, где строились корабли, чтобы быстрее двинуть работы. В середине июня царь возвратился в Москву, а в июле был уже во Пскове. Он, как всегда, везде поспевал, всюду примером личной неустрашимости и трудолюбия поощрял сотрудников своих к работе, всем руководил, во все влагал душу...

Пока Карл, отбив саксонцев и поляков от Риги, одерживал победы над союзными силами неприятелей, русские войска постепенно начали брать перевес над шведским оружием в Эстляндии, а в декабре 1701 года Шереметев, имея под своей командой 8000 пехоты и драгун и, кроме того, небольшое количество казаков, калмыков и татар, при 15 полевых орудиях, одержал первую большую победу над шведами у деревни Эрестфер, в 7 милях от Дерпта.

Первоначально русский авангард истребил два шведских отряда, затем Шереметев двинулся на Шлиппенбаха, отступившего к упомянутой деревне. Шведы начали было теснить русских, но к последним на помощь подоспела артиллерия и остановила шведов, которые после 4-часового боя были окружены русскими. Шведская кавалерия, отступая, привела в смятение собственную пехоту; все перемешалось, и победа осталась за русскими. Шлиппенбах, потеряв около 3000 человек убитыми, из числа 7 тысяч, бывших у него, 350 ранеными и 6 орудий, отступил к замку Загницу. Русских выбыло из строя не более 1000 человек. Петр радовался первой крупной победе своего войска.

— «Слава Богу, — говорил он, — теперь мы победили шведов, сражаясь двое против одного; еще немного лет, — и мы будем побеждать их один на один».

В Москве была торжественно отпразднована эта победа «с немалою пушечною и из мелкаго ружья стрельбою».

В честь победы были составлены и поднесены монарху следующие вирши:

Гордый лев, мня орла поглотити,

Восхотел на ся, пред временем,

Лавров венец возложити,

Но орел премудре знает

Крыла и когти употребляти,

Что оный, близ Дерпта

Понужден храбрость потеряти.

Европа удивися и рече:

Я есмь прельщена!

И по истине, о Львовой храбрости лживой

Известием отягчена.

 

За победу при Эрестфере Шереметев был пожалован чином генерал-фельдмаршала и орденом св. Апостола Андрея, с которым был послан к нему «поручик от бомбардир» Александр Меньшиков, прочие штаб- и обер-офицеры получили награды, сообразно чинам, и пожалованы золотыми медалями, солдаты же получили по серебряному рублю.

После этого русские уже начинают одерживать победы над шведами одну за другою. В 1702 году разбит шведский флот на Чудском озере и взят Сыренск (Сыренец). В том же году Шлиппенбах снова терпит поражение у м. Гуммельсгофа на р. Эмбахе. Русские отряды доходят до Нарвы и Ивангорода, предавая все, что им встречалось на пути, огню и мечу.

Еще в середине декабря 1702 года Шереметев писал царю о намерении своем выслать к Нарве партию для разведок и для рассеяния шведских отрядов. Между прочим, он сообщал: «Получил я ведомость подлинную через ругодевского жителя, которой пришел ко мне во Псков сего месяца 18 числа, и сказывал мне, что есть неприятельских шведских людей 3000, 2000 конницы и пехоты новоприборных, и стоят от Ругодева в ближних местах: в Погарском, да в Загорской мызе, да в Торболе и около по деревням. Он же мне сказывал, что посад ругодевской построен лучше прежнего и на иванской стороне построено же, и на мельнице, где ваша капитанская милость стояла; живут в ней той мельницы хозяева с домашними, а у пристани стоят несколько кораблей замерзло. И я, прося у Господа Бога милости, за предстательством пресвятыя Богородицы, пошлю на тех неприятельских людей добрую партию, выбрав из ближних мест, которые стоят около рубежа, к тем вышепомянутым мызам, где неприятельские люди стоят, и с ними полковника драгунского, князь Василья Вадбольского. И сам для управления пойду и выбрав и устроя людей, и выправлю их сам в неприятельскую землю и буду сам при границе, аж докуля получу от той партии какую ведомость, чтоб они были в лучшем надеянии и в страхе; а без себя мне того учинить нельзя».

В самом непродолжительном времени Шереметев осуществил свои предположения, как видно из нижеследующего известия, занесенного в журнал Петра Великого:

«А декабря 31 дня 1702 года фельдмаршал Шереметев по ведомостям шпионов посылал изо Пскова к Нарве и к Ивангороду с полковником князем Вадбольским сильную партию драгун в трех полках, да в 1000 штыков, которые внезапно напали на неприятельскую конницу и пехоту, которая стояла в ивангородском посаде, где их числом было больше двух тысяч человек и оных разбили, и знамена и барабаны у них взяли, и гнали их до самой Нарвы, и близ нарвской стены сожгли 4 шкуны, и взяли в полон одного майорского сына, одного мызника, да солдат и рейтар человек с тридцать; так же по мызам и деревням, которые прилегли к Нарве, не малое число людей побили, и в полон побрали, и оные мызы и деревни близ Нарвы лежащие сожгли».

12 июля следующего 1703 года, по приказанию Шереметева, выступили к Нарве два драгунских полка под командою генерал-майора фон Вердена. На встречу им Горн выслал из Нарвы 2 тысячи солдат и драгун. В происшедшем на правом берегу Наровы сражении пало 300 шведов и взято в плен 24; остальные обратились в бегство и были преследуемы русскими до самого Ивангорода. Затем русские направились к устью Наровы и, заметив по пути два шведских судна, шедшие в Нарву, начали стрелять в них из ручных мортир, при чем на одном из них зажгли паруса. Команда побросалась в реку, а самое судно было захвачено, как военный трофей.

Через два дня после этого полковник Мурзенков побил около Нарвы шведский отряд, которому на помощь была выслана Горном вся конница. При этом была употреблена военная хитрость: Мурзенков, притворно отступая, завлек шведов в засаду, вследствие чего они потеряли более 300 человек убитыми.

Около того же времени фон Верден заметил на Нарове, в версте от города 3 больших шведских корабля, которые и сжег ручными гранатами.

Постепенно склоняются перед русским оружием города: Венден, Вейсенштейн, Мариенбург, Вольмар, Феллин, Оберпален и др.

«Посылал я, — доносил Шереметев царю, — во все стороны пленить и жечь; не осталось целова ничего, все разорено и пожжено, и взяли твои государевы ратные люди в полон мужеска и женска полу и ребят несколько тысяч, также и работных лошадей, а скота с 20,000 или больше, кроме того, что ели всеми полками, и чего не могли поднять, покололи и порубили; а я чаю, что вдвое больше будет». Петр одобрял образ действий Шереметева. «Борис Петрович, — писал он Федору Апраксину, — в Лифляндиях гостил изрядно, взял городов нарочитых два, да малых шесть; полону 12,000 душ, кроме служивых». Не радовались, надо думать, «Лифлянды» таким гостям!

Укрепив Архангельск, на случай нападения на него шведов, Петр овладел Нотебургом, старинною русскою крепостью, уступленною шведам по столбовскому мирному договору. По-русски эта крепость называлась Орешек. Петр снова переименовал ее на этот раз в Шлиссельбург (ключ-город), справедливо полагая, что со временем этот город, как ключ, отопрет России дорогу в Балтийское море. Завоевав затем Шеншанц, Петр в 1703-м году положил основание Петербургу, в устье Невы, начав постройкою крепости во имя апостолов Петра и Павла. После этого, желая обезопасить Петербург со стороны моря, Петр отправился на остров Котлин и здесь измерил лотом глубину моря, а затем прислал Меньшикову модель крепости (собственноручную), предположенной к сооружению на Котлине.

В феврале 1704 года окольничему Петру Матвеевичу Апраксину предписано было перейти из Ямбурга, где он стоял с августа 1703 года, к устью р. Наровы и Россони, чтобы не пропускать неприятельских судов к Ругодиву.

Апраксин не очень радовался этому поручению. Близость шведов еще в Ямах (Ямбурге) пугала его, и он через брата (Федора) старался уверить царя об опасности своего положения с двумя только драгунскими полками. Петр сердился на раздувание опасности и старался успокоить братьев. «Зело досадно, — писал Петр Федору Апраксину, — что пишут все ложь да бедства, чего небывало... Никто не хочет прямо трудиться, только скользь. Жаль, что вам нанесли печаль, а — ей! — напрасно. Дай Боже видеть вас в радости, чему не зело, чаю, замедлиться».

29 марта Апраксин из Ямбурга, на пути к Нарве, доносил царю, что по показанию пленных шведов (9 человек рейтар и солдат) в Нарве было 4 полка «и в тех померло более половины», так что оставшихся в живых было менее 2000, считая и конницу; смертность в городе велика («ежедневно мрут по 6 человек и более»); припасов мало; комендант прежний — генерал-майор Горн; в Нарве же под караулом находится и нотебургский комендант, сдавший город. Объезжие шведские караулы, по сведениям Апраксина, стояли в трех местах: «на иванской стороне на кабачке — 5 человек, у корабельной пристани близ города — 5 человек и на ругодевской стороне и в посаде по 10 человек». 25 апреля Апраксин доносил, что, по доставленным ему сведениям, из Ревеля к устью Наровы направляется несколько кораблей, и что он поспешит туда, с отрядом в 2456 человек, чтобы не пропустить шведов. При этом Апраксин жаловался, что «снарядами, канатами и всем прочим зело скудно»; ядер всего 400, в том числе много прислано не по калибру пушек.

Наконец, 27 апреля Апраксин с 5-ью ротами конницы и тремя пахотными полками — князя Андрея Шаховского, Григория Титова и Бильса, прибыл к устью р. Россони. Здесь он обнес свой лагерь окопами с верками на всех четырех углах. В сторону Наровы была направлена батарея о 13 орудиях, через Нарову наведен мост. Все эти работы делались по указаниям и под руководством сержанта преображенского полка Михаила Щепотьева, на которого было возложено царем доносить подробно о состоянии нарвской крепости и положении ее защитников.

За день до прибытия Апраксина к устью Россони пришло в наровскую бухту 5 шведских кораблей. Три из них расположились у самого устья Россони, два стали на взморье. Далее на рейде бросили якорь еще 4 судна. Ближайшие корабли вскоре были отбиты пушечными выстрелами с батарей Апраксина. Один корабль был совершенно разбит ядрами, другие ушли в море.

Донося об этой стычке со шведской эскадрой, Апраксин писал царю, что теперь наступил удобный момент придти русскому флоту к наровскому устью и захватить шведские корабли. К этому он прибавлял: «Пушки ко мне еще не бывали. Я взял из Ямбурга три 6-фунтовых, да шесть 3-фунтовых; последние очень плохи: одну разорвало на бою».

9 мая на наровском рейде появилось уже 16 шведских судов (8 кораблей и 8 шкун). Пройти в Нарову, однако, им не удалось, отчасти потому, что пришлось бы пробираться под выстрелами с русских батарей, отчасти вследствие незнакомства с фарватером. Русские разъезды, посланные Апраксиным для разведок по берегам Наровы, поймали шведского караульного драгуна, который сообщил, что «в Ругодиве весьма нуждаются во всем и очень тужат, что премудрым повелением царя русские войска заняли наровское устье». 12 мая уже грозно выстроились на рейде 35 шведских кораблей, в том числе 7 военных, вооруженных 28–30 пушками каждый. На фок-мачте одного из них был выкинут вице-адмиральский флаг. Часть судов подошла к самому устью Наровы, и русские батареи до самой ночи были обстреливаемы, к счастью, без особенного вреда. Трехпудовые бомбы перелетали обоз, или врывались в песок. Качка на море препятствовала попадать в цель. По донесению сержанта Михаила Щепотьева Меньшикову, на всех шведских кораблях предполагалось до 1000 человек солдат. Корабли были нагружены хлебом, солодом, сельдями, мясом и маслом. 700 человек солдат на нескольких мелких судах, под начальством полковника Гаспара, успели ночью пробраться в Нарову и затем в Нарву. Нарвский гарнизон был усилен и ободрен надеждою на могущие еще явиться подкрепления. Петр Великий очень сердился на Апраксина, узнав об его оплошности, и простил его, лишь благодаря заступничеству младшего брата, Федора Матвеевича.

22 мая разъездами Апраксина было захвачено 21 человек шведов, и в числе их капитан Георг Сталь-фон-Гольстейн, из полка графа Делагарди, посланный из Ревеля к нарвскому коменданту Горну с особым письмом, писанным «цыфирью».

Гольстейн на распросе показал следующее. Отец его, родом из Вестфалии, артиллерийский полковник лет 30 жил в Ругодиве (Нарве), а мать с меньшим братом проживала там и в 1704 году. Там у них каменные палаты, много вотчин и мыз. Сам он, Георг фон-Гольстейн, прежде 4 года состоял пажем при короле. Пленник сообщил весьма важные сведения о расположении шведских войск. По его указанию, в 5 милях от Колывани (Ревеля) стоял генерал-майор Шлиппенбах. В его генеральском полку числилось 600 драгун, у полковников Вахтмейстера и барона Гузина по 1000 рейтар; у полковника Шлиппенбаха (брата генерала) 400 драгун; у Кульбара — 400 рейтар. Пехотных полков при Шлиппенбахе не было. В самом Ревеле стояло три полка: графа Делагарди (более 1000 человек), графа Милина (800), барона Лифа (1000). Кроме того, были отправлены во флот к наровскому устью барон Паллен (дядя Гольстейна) с полком в 1200 человек и в Нарву полковник Ребиндер с 600. Во флоте у наровского устья — вице-адмирал, родом француз Де-Пру, (De-Prou); левая рука у него давно уже оторвана гранатою и, вместо нея, сделана серебряная. В упомянутом флоте 5 военных кораблей и 10 бригантин; остальные же суда с хлебными и другими припасами. На адмиральском корабле 58 пушек, на бригантинах по 12, на прочих по 40, 30 и 28, да два корабля с мортирами. О занятии русскими устья Наровы Шлиппенбаху известно уже 4 недели, и 28 мая он собирается идти к Нарве. В Нарве, по словам Гольстейна, числилось в полку Горна 1100 человек, у Стефинга 300, Лота 300, Ферсена — 300, Ребиндера — 600, да 300 драгун и рейтар, под командою полковника Мурата (зятя Гольстейна). При этом посадских (то есть городских жителей) — 200, да «русских ивангородских посадских же с 200». Провианту и запасов в Нарве мало.

Апраксин все время просил царя поспешить к Нарве, жалуясь на недостаток войска и пушек. Поэтому Петр, убедившись к тому же из донесений в серьезном намерении шведов ворваться в Нарову, отменил предположение идти к Кексгольму и отдал приказ идти под Ругодев.

Начиная с 26 мая русские полки стали стягиваться к Нарве.

Поход 1700 года под Нарву был совершен из Москвы через Новгород и Псков, по восточной стороне Чудского озера и затем по правому берегу реки Наровы. В 1704 году поход к Нарве был сделан через Петербург, на Копорье и затем по болотам, речкам и просекам — к устью Наровы, куда уже в феврале был выслан Апраксин. Следы дороги, проложенной русскими войсками, заметны, как говорят, еще и теперь в ямбургском уезде. Дорога эта шла через Ямбург по болоту на Ложголово, Старопольский погост и затем к берегу Наровы. Множество рассеянных в ямбургском уезде могил с каменными крестами и плитами, слывущих и теперь еще под названием «шведских», свидетельствуют о шведском походе 1704 года. Этот новый путь к Нарве из Петербурга и брод через реку Лугу, на 74 версты выше ее порогов, был указан Петру Великому ямбургским жителем Бутынским, который служил русской армии проводником через громадное болото, раскинувшееся на 40 верст. В награду за эту услугу Петр, по просьбе Бутынского, даровал ему исключительное право рыбной ловли в р. Луге, в полутора верстах выше моста. Как говорит г. Козакевич, еще в 1854 году в селе Редкине (около Ямбурга) проживала некая Бутынская, вдова священника, происходящая из рода того Бутынского, который в 1704 году был проводником русской армии в походе ее под Нарву.

Полки семеновский, преображенский и ингерманландский, за ними дивизия князя Репнина и драгунский полк с.-петербургского коменданта Рена с выборною конною ротою дворян новгородских в конце мая прибыли к обозу Апраксина у устья Россони. Затем прибыли из Пскова 3 полка Остафьева, Горбова и Флюка. Пришедшие конные и пехотные полки были переправлены через мост, наведенный Апраксиным на левый берег реки Наровы и, двинувшись к Нарве, «город кругом облоковали», как выражается журнал Петра Великого. Впоследствии русские войска заняли ту же позицию, которую занимали и в 1700 году, то есть от Юалы до Кампергольма. По прибытии (из Дерпта) Шереметева численность русской армии достигла 45 тысяч человек (30 пехотных и 16 конных полков). Артиллерия была доставлена с большим трудом из Петербурга сухим путем, а часть амуниции морем на лодках около самых берегов. Лодки эти счастливо миновали шведский флот, стоящий около устья Наровы.

Действительная численность шведских войск и орудий в Нарве (по «книге марсовой») заключалась в следующем: 3175 человек пехоты, 1080 конницы и 300 артиллерии, всего 4555 человек с 432 орудиями. В Ивангороде засел небольшой отряд под командою Стирнштраля, при 128 орудиях.

Апраксин с 5 пехотными полками оставался около устья Россони. 3 июня была буря на море. Сильным ветром сорвало с якорей и прибило к берегу две шведские шкуны с людьми и провиантом. Об этом из обоза Апраксина было донесено царю. Сам Петр верхом на коне с несколькими солдатами в брод отправились к шкунам, стоявшим на мели, и овладели ими. На обоих, потерпевших аварию, судах было взято в плен: два поручика, один аудитор, шкипер, штурман, 25 матросов, один сержант, 75 солдат, шведский флаг, ружья, около ста мушкетов и провиант. После этого русские батареи пробовали было стрелять в ближайшие шведские корабли, но несколько железных пушек в обозе Апраксина были «старого и зело худого литья, и как почали стрелять, то две при первом выстреле разорвало и пушкарей одного ранило, другого убило».

Из перехваченного у шведского курьера письма русские узнали, что нарвский гарнизон ожидает подкрепления от Шлиппенбаха. По совету Меньшикова, была употреблена следующая военная хитрость. Несколько пехотных и драгунских полков 8 июня, незаметно для осажденных шведов, были выведены на колыванскую (ревельскую) дорогу к каменной лютеранской церкви св. Петра, в урочище Тервако. Здесь были полки семеновский и ингерманландский в синих мундирах и драгунские полки Остафьева и Горбова, наряженные в шведского образца синие мундиры и синие епанчи, в шляпах с белою обшивкою. Для полной иллюзии войскам были даны желтые и белые штандарты и знамена, какие были у шведов. Во главе переодетых русских стал сам царь.

В два часа пополудни мнимые шведы, давши Горну сигнал выстрелами сначала из двух, а потом из четырех пушек (об этом лозунге они узнали из перехваченного письма), начали наступать на русский отряд, бывший под командою князя Репнина и Меньшикова. В это время полковник Рен, или Ренне, укрылся с преображенцами и драгунскими полками в лесу и садах подле Нарвы. Началась перестрелка холостыми зарядами. Отряд Меньшикова вскоре стал смешаться. Тогда как мнимые шведы «стреляли строем исправно», русские войска нарочно делали вид, что не умеют правильно стрелять: «палили зело непорядочно и бесстройно». Через полтора часа после начала перестрелки, Меньшиков стал отступать; в обозе начали снимать палатки, впрягать лошадей и обнаружили полное смятение. Горн, видя, что русские отступают, выслал из Нарвы полковников Лоде с 1000 человек, при 4 орудиях, и Мурата (или Мората) с 150 драгунами. Лоде и Мурат несколько замедлили, приготовляя людей и пушки. Драгуны и часть пехоты выступили, под командою подполковника Маркварда. За ними вышли многие жители Нарвы, даже женщины и дети.

Навстречу Маркварду выехал с отрядом кавалерии в синих мундирах польский посланник при русском дворе полковник фон Арнштедт. Он подъехал к Маркварду, обнял его, как бы приветствуя, и в это время выхватил у него шпагу. Одновременно были захвачены и другие шведские офицеры. Лишь один из них (ротмистр Линдкранц) долго сопротивлялся, поднял шум и застрелился, не желая отдаваться в плен. Шведы поняли ошибку и бросились бежать; но переодетые русские и Ренне, выступивший из засады, окружили их и перебили до 300 человек, считая в том числе женщин и детей, вышедших из города на встречу предполагаемому Шлиппенбаху. Кроме того, были взяты в плен подполковник Марквард, ротмистр Коноу, 3 прапорщика, 5 капралов и 36 солдат. Из русского строя при этом выбыло всего 4 драгуна. Успех предприятия поднял дух у русского войска, видевшего в этой удаче счастливое предзнаменование. В «юрнале» 1704 года по поводу этого происшествия говорится: «так высокопочтенным господам шведам поставлен зело изрядный нос». В журнале Петра Великого читаем: «Итак, сим изрядным и хитрым воинским умыслом Нарву в великое смятение и отчаяние привели и о всем состоянии оной от тех известных офицеров (то есть взятых в плен) с удовольствием уведомились». В письме на имя Александра Васильевича Кикина от 16 июня 1704 года Петр об этом деле сообщал следующее: «Her Groβ Vater. Я иного не знаю, что писать, точию что недавно пред сим учинилось, как умных дураки обманули. И сие рассуждая, не могу больше двух дел выразуметь: первое, что Бог вразумил, другое, что пред их очами гора гордости стояла, чрез которую не могли сего подлога видеть.... Pieter».

Барон Гюйссен (или Гизен), официальный апологет и восхвалитель русских действий, об этом эпизоде из осады Нарвы пишет: «Помянутая машкерада причинила в городе толико конфузии и стыда, как русским в обозе смеху и забавления».

Бывший при царе неизвестный пиита по поводу удавшейся военной хитрости сочинил тяжеловесное стихотворение:

Рим хвалится, что брал в игре девиц сабиных,

Бессильный бяше пол, не храбро дело бысть:

Зде русские в игре имут мужей львиных,

Врагов тако хищных, то большая корысть.

 

Царевич Алексей Петрович, бывший в русском лагере под Нарвою, с близлежащего холма наблюдал за действиями войска, предводимого его державным отцом и, по выражению Галема, «радовался не мало счастливому окончанию оных».

Узнав от пленных офицеров (Гульта и Попенштока), что около Везенберга расположились войска Шлиппенбаха (3000 человек), готовые, по королевскому повелению, идти на выручку Нарвы, Петр приказал генералу Ренне двинуться на шведов и «чинить, при помощи Божией, воинский промысел, как потребует случай».

Быстро было собрано 6 драгунских полков, бутырский полк, 500 человек из полка Меньшикова, 60 гренадер из полков преображенского и семеновского, всего около 8 тысяч человек. Пехота для ускорения похода была посажена на телеги.

Поход был начат 11 июня, а 15-го июня рано утром Ренне повстречался с передовыми отрядами Шлиппенбаха и опрокинул их. Шлиппенбах отступил к узкому проходу при м. Тальеги; Ренне следовал по пятам отступившего шведского войска и разбил его наголову, так что только двести человек из всего отряда Шлиппенбаха спаслись бегством в Ревель. Полковник Вахтмейстер, 2 капитана, 7 офицеров, до 50 солдат — взяты в плен. Захвачены также пушка и верховая лошадь Шлиппенбаха. Действия полковника Ренне у Везенберга были счастливее операций Шереметева в 1700 году! С добычею и пленными русские полки возвратились к Нарве, и здесь Петр Великий в день тезоименитства своего (29 июня) поздравил полковника Карла-Эвальда Ренне генерал-майором кавалерии.

Между тем, Петр получил известие, что армия Шереметева (23 тысячи человек, при 46 орудиях), осаждавшая Дерпт, вела свое дело крайне неискусно. Осада была направлена против сильнейшей стороны крепости, тогда как главное внимание следовало обратить на самую слабую часть Дерпта, примыкавшую к реке Эмбаху. Кроме того, осадные шанцы были расположены слишком далеко от города, что дало впоследствии царю повод написать Меньшикову: «Я принужден сии их сатурнову дальность в меркуриусов круг подвинуть». 30 июня царь покинул нарвский лагерь, передав главную команду над русским войском фельдмаршалу Огильви. Огильви был нанят на русскую службу в Вене за 1000 талеров в месяц, кроме провианта и фуража. По отзыву Меньшикова, он был «зело искусен и доброопасен».

Огильви нашел положение русского войска опасным. По его мнению, «для облежания крепости, для обороны от сикурса, для занятия всех пасов, словом к осаде пространнаго города от одного берега Наровы до другого мало 70 тысяч человек».

Огильви указывал, что на левом берегу Наровы русским приходилось иметь дело с самою сильною частью Нарвы, так как, в сущности говоря, необходимо было одолеть три крепости: новый город, старый город и замок; кроме того, приходилось бы еще действовать под огнем, направляемым из Ивангорода. По соображению Огильвия, гораздо лучше было бы взять первоначально Ивангород, и тем открыть себе дорогу к водной стороне Нарвы. Поэтому Огильви вообще советовал высоты на правом берегу укрепить, выше обоза сделать два моста для перехода на ивангородскую сторону в случае наступления неприятеля; от обоза сделать линию до реки Луги при кабаке в деревне Солцкой, для чего употребить 10 тысяч мужиков; сделать двойную походную дорогу до Ямбурга или даже до Новгорода, для удобного движения войск; изготовить подводы для артиллерии, чтобы увезти ее в случае сильного наступления неприятеля; все полки по немецкому образцу устроить верхними и нижними офицерами и обучить солдат бою; отнять сообщение между Нарвою и Ивангородом, для чего стрельбою отбить мост, и потом всею силою добывать Ивангород; к Нарве идти на приступ, сделав прежде брешь, и для переправы через Нарову иметь достаточное число судов. Затем, по мнению Огильвия, фельдмаршалу Шереметеву следовало поручить наблюдение за шведским королем, и как скоро Карл пойдет на выручку к Нарве, Шереметев должен был тотчас присоединить пехоту к осадному корпусу, а сам с кавалерией, не вступая в бой, удерживать и тревожить неприятеля, и лишь через два дня присоединиться к главному войску. В заключение Огильви требовал, чтобы в его распоряжение, для командования войском, было назначено по крайней мере, 4 генерал-адъютанта и генерал-квартирмейстер, знающие по-русски и по-немецки.

Основное предположение Огильвия о том, что сначала следует овладеть Ивангородом, а потом уже приступить к осаде Нарвы, осталось не выполненным. Петр, возвратившийся 17 июля вместе с Шереметевым, по завоевании «отечественного града» Дерпта, приказал осаждать Нарву с правого и левого берегов Наровы, тем более, что на левом берегу осадные работы уже с начала июня производились под руководством преображенских бомбардиров, которые, устроив окопы около вайварских высот, успели даже овладеть ложементом, занятым шведским караулом. Захваченный ложемент был наскоро прикрыт от артиллерийского огня с крепости бруствером, турами и снабжен двумя орудиями. Шведы неоднократно делали вылазки и нападали на отбитый у них ложемент, но безуспешно. 30 июня, подплыв Наровою к передовому русскому посту, шведы открыли по нем перестрелку и затем сделали вид, будто отступают. В это время отряд в 150 человек с сухого пути ударил в тыл преображенцам. Подоспевшая помощь отбросила шведов, но русские потеряли двоих убитыми, 18 ранеными; 8 человек было взято в плен.

По возвращении Петра, работы пошли на столько успешно, что к концу июля все батареи были уже готовы и вооружены пушками. На правом берегу Наровы, на холме, в том месте, где теперь находится военный лазарет, согласно мысли Огильвия, были поставлены три брешь-батареи. Кроме того, русские траншеи и батареи кольцом окружали Ивангород от нынешней госпитальной улицы до «железного носа». Через Нарову было наведено два моста: один — как выше упомянуто — около устья, от обоза Апраксина, другой выше водопада. Отсутствие здесь моста в 1700 году было большой ошибкой, повлекшей гибель тысячи человек из отряда Шереметева. Теперь эта ошибка была исправлена. Кажется, был еще мост у Кампергольма. Устрялов это утверждает, но на источник своих сведений не ссылается, а план баталии 1704 года изображает лишь ближайшие к Нарве места; войско же, как мы видели, переправилось к Нарве около Россони. Для устрашения неприятеля Петр приказал расставить кругом Нарвы на видных для нарвских горожан местах шведские знамена, числом 23, захваченные в Дерпте, а самое взятие Дерпта, было отпраздновано при троекратной пальбе из всех пушек и ружей.

2-го июля появилась на небе яркая комета, «в различные виды переменявшаяся». «Суеверие, — говорит Голиков, — привело все войско в страх и принудило монарха изъяснить оному причины, что то не чрезъестественное, но часто случающееся явление, никакого влияния на действия человеческ не имеющее».

30 июля пришли из Дерпта последние пехотные полки под командою генерал-майора фон Вердена, и тогда же после литургии (день был воскресный) был сделан залп из всех русских батарей по укреплениям Нарвы.

Канонада сначала производилась при помощи 46 пушек и 15 мортир; затем число орудий увеличилось до 100; в течение 10 суток было выпущено всего 4627 бомб; при этом был разрушен мост, соединявший Нарву с Ивангородом, взорван пороховой погреб, испепелено несколько зданий, сделаны две бреши в бастионе Виктория, разрушен фас у бастиона Гонор.

Во дворце Петра Великого, в особой шкатулке, по сие время хранятся два лифляндских календаря на 1704 год, с вплетенными в них листами, в которых два неизвестных нарвских жителя день за день описывали ход осады и затем завоевание Нарвы Петром Великим. Эти дневники целиком приведены Ганзеном в его «Geschichte der Stadt Narva». Они вообще не интересны, так как, кроме скучного перечня всех действий осаждавших и осажденных за день, заключают в себе лишь сведения из обыденной повседневной жизни: кто служил обедню, кто умер и тому подобное, некоторый интерес они представляют в том отношении, что отражают на себе внутреннее душевное состояние авторов и, конечно, прочих граждан Нарвы, чувствовавших себя обреченными на конечную гибель. Особенно страшно было для них начало канонады: рассекающие воздух снаряды, пылающие кругом деревянные дома, взорванный с оглушительным треском и грохотом пороховой погреб, стоны раненых, кровь, смерть близких людей — все это возбуждало всеобщий ужас и понуждало обращать взоры, преисполненные мольбы и надежды к небу. «Великий и милосердый Боже, — занесено в один из дневников под 31-м (по русскому счислению 30) июля — прими всех нас под свою милостивую отеческую защиту во имя заслуг Иисуса Христа. Аминь». — «Боже, спаси нас и пребудь с нами!» — значится в другом дневнике. Вообще осажденные жили «во многом страхе», по выражению Петра Апраксина в одном из писем его на имя Меньшикова.

Горн отдал приказание, чтобы все лица, не носящие оружия, отправлялись ежедневно на разрушенные бастионы и, по мере сил, заделывали бреши. Упорное сопротивление шведов не спасло, однако, город от падения, а граждан от излишнего пролития крови. 6 августа во время литургии в русском лагере стало известно, что «от многаго метания бомб» с бастиона Гонор, имевшего непрочное основание с исподи рва, обвалился фас, а с ним земляной бруствер, так что весь ров был засыпан, и доступ к бастиону сделался свободным. В то же время в бастионе Виктория сделаны 2 бреши, и бывшие здесь неприятельские орудия приведены к молчанию (из 70 пушек осталась годною одна).

Чтобы избежать излишнего кровопролития, к Горну был отправлен комендант павшего Дерпта, Скитте, которого Петр нарочно привез с собою с тем, чтобы он убедил Горна в бесполезности сопротивления; но Горн не принял даже Скитте и обещал дать ответ на следующий день.

Огильви не соглашался на такую отсрочку и отправил в Нарву нового посла, полковника Похвиснева. Он должен был вручить Горну письмо, в котором значилось: «Путь к приступу открыт, и гарнизону нет никакой надежды на сикурс. Государь обещает милость и честный аккорд; если же дело дойдет до штурма, Нарве не будет пощады».

Горн отвечал: «Мы все уповаем на справедливость Господа Бога. Он за правое дело вступится, и могущественная десница Его, при высоком мужестве королевского величества, при храбрости войска, освободит Нарву, как и прежде».

Говорят, что, передавая эту бумагу, Горн позволил себе отозваться с насмешкой о русском царе и его армии. В журнале Петра Великого говорится, что Горн произносил «некоторыя хульныя слова». Адлерфельд упоминает также, что Горн позволил себе какую-то непристойную шутку, и прибавляет, что это обстоятельство послужило, вероятно, причиною сурового обращения Петра с Горном после взятия Нарвы. По словам Голикова, Горн сослался на успех шведского оружия в 1700 году и прибавил язвительно, что, как он думает, русские об этом еще не совсем позабыли.

Вступив в переговоры с Горном, Петр в то же время приказал бросить в город в бомбах и на стрелах множество увещательных писем к гражданам Нарвы, призывая их к добровольной сдаче и обещая пощаду. Комендант, однако, под страхом смертной казни, запретил читать их и приказал все эти письма, не распечатывая, доставлять ему. После отказа Горна в капитуляции, русские генералы собрались на военный совет, на котором решено было взять город приступом. Огильви составил расписание, в каком порядке должны были следовать русские войска.

8-го августа принесены были незаметно для неприятеля лестницы в аппроши, а на следующий день в 2 часа пополудни начался самый штурм. Лестницы были пододвинуты к крепостным стенам «винными солдатами», то есть теми, которые бежали из полков по домам и были снова пойманы. На бастион Виктория направил свой натиск генерал-поручик Шенбек, против бастиона Гонор двинулся генерал-майор Чамберс, к равелину против бастиона Глория — генерал-майор Шарф и, наконец, к бастионам Глория и Фама — генерал фон Верден. Русские шли на приступ с большим воодушевлением. Современник по этому поводу передает: «Солдаты (во время команды на приступ) один другого старались предупредить, как бы они шли на пир или на свадьбу, что удивило крайне иностранных, бывших в лагере российском, а паче пленных шведов и, вместо того, чтоб русских в то время ободрять, слышны были жалобы от многих офицеров и солдат, для чего не их первых послали».

Шведы отчаянно защищались: скатывали штурмовые бочки и камни, сбрасывали лестницы, по которым взбирались русские солдаты, взорвали подкоп; ничто, однако, не остановило русских. Чамберс с преображенцами первый ворвался на бастион Гонор. Дело, очевидно, было проиграно шведами, и Горн, наконец, сознал это: он приказал бить «шамад», по выражению журнала Петра Великого, и первый ударил кулаком в барабан. Рассвирепевшие русские солдаты не слыхали или не хотели слышать сигнала к сдаче, они продолжали резню, гнали шведов до самого замка, не щадили наряду с воинами и мирных граждан, пока, наконец, Петр Великий силою не положил предела грабежу и кровопролитию.

Один из нарвских жителей так описывает осаду и штурм Нарвы: «В мае 1704 года город был осажден вторично и 9 августа между 2 и 3 часами дня взят штурмом; много людей было убито и умерло почти во всех домах, исключая немногих, и на всех улицах города были мертвые, везде шел грабеж, который причинял большое бедствие. Все, кто были взяты в плен, не имели известий: ни мужья о женах, ни жены о мужьях, ни дети о родителях. Казалось, что никого не останется, только один Бог бывает милостив в своем гневе и сохранил некоторых из нас... Я в то время, как начался штурм, несмотря на нездоровье, ушел из дому к покойному бургомистру Шварцу, чтобы присоединиться к отряду, который там собрался. По дороге к дому Шварца встретив нашу роту на валу, я хотел также взять свое оружие и следовать за нею, как вдруг ехавшие навстречу всадники объявили, что новый город уже сдался. Русские появились в старом городе на всех улицах, так что мне нельзя было, без потери жизни, вернуться домой, и я принужден был войти в дом Шварца и там спрятаться в подвале вместе с пастором Шварцем и многими другими; там же был и полковник Шлиппенбах, бывший комендант Нотебурга. Едва закрылись двери, которые вели в задний чулан, как стало слышно что победитель уже пришел. К нашему счастью, по соизволению свыше, немецкий майор Вейде подошел к двери, постучал и после нескольких раз обещал нам пощаду. Тогда дверь открыли, и майор вошел с несколькими гренадерами. Хотя мы смертельно боялись и ожидали смерти, но майор сдержал свое обещание и не сделал никому вреда». Значит, кровопролитие на улицах Нарвы не было уже таким беспощадным.

Предание говорит, что, останавливая кровопролитие, Петр собственною шпагою заколол русского солдата, грабившего и убивавшего мирных граждан. Остановив таким образом грабеж, монарх с обнаженною и окровавленною шпагою явился в дом бургомистра Гетте и бросил ее на стол. Собравшиеся здесь сановники и некоторые жители Нарвы с семействами с ужасом ожидали решения своей участи, но Петр сказал им:

— «Не бойтесь: это не шведская кровь, а русская; спасая вас, я не щадил своих подданных».

Явившись затем в магистрат и увидев там Горна, царь в припадке гнева дал ему жестокую пощечину и грозно воскликнул:

— «Не ты ли виновник столь много и бесполезно пролитой крови? Не имея никакой надежды к помощи и никакого средства к спасению города, не мог ли ты давно уже выставить белый флаг?!».

Затем, по приказанию царя, Горн был отдан под арест, а заключенный Горном за сдачу Нотебурга комендант освобожден и отпущен в Швецию. Сын Горна и четыре его дочери были вверены попечению генерала Чамберса.

Итак 9-ое августа был «страшным и фатальным», как выражается Адлерфельд, днем для Нарвы. «И тако сей гордый комендант нарвенский, — значится в журнале Петра Великого, — в бедственную погибель и расхищение гарнизон а граждан упорностью своею привел, и ежели бы солдаты наши не были от кровопролития уняты, то бы мало кто остался».

Однако, несмотря на падение Нарвы, нарвскую баталию нельзя было считать вполне оконченной, так как гарнизон Ивангорода не слагал еще оружия к ногам победителей. К коменданту Ивангорода, подполковнику Стирнштралю были отправлены для мирных переговоров сначала полковник Риттер, а затем Арнштедт. Стирнштраль долго не сдавался, рассчитывая, вероятно, на подкрепления; он даже употребил хитрость для того, чтобы выгадать время, а именно он приказал сказать русским посланным, что его в Ивангороде нет, и что гарнизон не может сдаться до его прибытия. Наконец, он должен был уступить, но выговорил гарнизону право свободного выхода из крепости с оружием в руках. Его просьба о разрешении выступить с распущенными знаменами и с музыкой была отвергнута.

О переговорах со Стирнштралем и последовавшей затем сдаче Ивангорода имеется следующее современное повествование очевидца.

«После штурма Нарвы, в тот же день вечером явился на ивангородской стене русский полковник Риттер с требованием сдачи без всяких условий. Его просили подождать, пока отыщут коменданта: напоследок объявили, что комендант в Нарве, и не известно, жив или мертв. Дело в том, что Стирнштраль желал выиграть время для приготовления к отпору, хотя под ружьем было не более 200 человек. После Риттера явился другой полковник Арнштедт, с письменным приказанием генерал-майора Горна покориться безоговорочно. Комендант отвечал, что Горн в руках неприятеля, следовательно приказания его бессильны; он же решился защищаться с своим гарнизоном до последней капли крови. Царь был очень разгневан таким ответом и вторично прислал Арнштедта объявить, что если воля его немедленно не исполнится, все пленные в Нарве будут преданы смерти без пощады младенцев в матерней утробе. «В воле государя делать, что угодно, — отвечал Стирнштраль, — но я считаю за стыд отдать по первому требованию крепость, врученную мне королем. Если же предложены будут честные условия, тогда может быть царское желание исполнится. После того фельдмаршал Огильви дал знать, что ему удивительно, как можно упрямиться с голодным гарнизоном и что есть еще время воспользоваться царскою милостью; вследствие чего спрашивали, на каких условиях думает комендант сдать крепость, причем требовали прислать 3 офицеров для договора, соглашаясь, с своей стороны, отправить такое же число в виде заложников в Ивангород. Стирнштраль, со слезами на глазах, спросил своих: что делать? Все отвечали единогласно: покориться, иначе гарнизон погибнет от голода, имея не более 5 мер хлеба. 15 августа хотели вступить в переговоры, но русские заняты были празднованием взятия Нарвы...

На другой день посланы в Нарву 3 офицера для переговоров; русские выслали с своей стороны 3-х капитанов. Комендант требовал согласия всему ивангородскому гарнизону удалиться в Ревель с женами и детьми и выступить из крепости с распущенными знаменами, с музыкой, с оружием в руках и 4 полевыми пушками. Фельдмаршал согласился на свободное удаление гарнизона; в оружиях, музыке и знаменах отказал. 16 августа, в 9 часов утра (по шведскому стилю — 17 августа) русские вступили в Ивангород; а гарнизон частью на судах, частью сухим путем отправился в Ревель и Выборг».

В полном собрании законов помещены пункты капитуляции, предложенной Стирнштралем (Стерне Стралем) с ответом на них фельдмаршала Огильвия (от 16 августа 1704 г.).

Шведское предложение было следующее.

Понеже Божиею милостию державнейшего короля Карла XII, короля готского и вандальского (и проч.) Определенный подполковник и комендант крепости Ивангорода Магнус Стиерне Страль, по предложению, Божиею милостию всепресветлейшего и державнейшего великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всея России самодержца и проч. Фельдмаршала полковника пехотного полка и командующего генерала высокородного господина барона Георга Венедикта Огильвия, по силе его письма от 13 августа 1704 года, в рассуждении крепости Ивангорода намерен сию учинить капитуляцию, то и рассудил поставить следующие договоренные пункты:

1. Требую честного отпуска для себя и для всех здесь находящихся офицеров, артиллерийских служителей и солдат крепости таким образом, чтоб можно было выйти с распущенными знаменами, с военною музыкою, с 4-мя пушками, с верхним и нижним оружием как для здоровых, так и для больных, без всякой перемены с надлежащей амунициею, то есть с 12 зарядами и пулями во рту.
2. Чтоб как моя, так и всех обер- и унтер-офицеров жены, также солдатские женки и дети, со всеми их пожитками, ничего не исключая, могли быть свободно и беспрепятственно отпущены и свободно отъехать.
3. Такой же требуется свободы для всех и каждого, здесь в крепости находящегося, мужчины и женщины, какого бы они состояния ни были.
4. Требуется для всего гарнизона вместе со всеми больными, ранеными и арестантами, для вышепомянутых пушек, для собственной моей поклажи, также и для всех и каждого, какого бы состояния кто ни был, нужные суда, на которых бы можно было немедленно и не теряя времени, прибыть безопасно в Ревель с паспортами и конвоем его велико-царского величества.
5. Чтобы всем здесь находящимся офицерам и гражданам, которых жены и дети в Нарве, дозволено было взять их из Нарвы, и чтоб, напротив того, те жены, кои здесь находятся и у которых мужья в Нарве, могли к ним отправиться.
6. Требую я, чтоб все офицеры и солдаты и все прочие и каждые, какого бы они состояния ни были, могли взять с собою на месяц нужный провиант.
7. Чтоб как я, так и офицеры и все прочие, какого бы состояния ни были, оставшиеся в Нарве свои вещи могли оттуда получить.
8. Ежели бы всемогущему Богу угодно было, чтоб сия крепость некогда, опять перешла во владение всемилостивейшего моего короля, то предоставляю я себе, чтоб оная конечно в таком же состоянии, как ныне со всеми в ней находящимися вещами была возвращена. Наконец, как я намерен все, что между нами будет заключено и постановлено, содержать искренно и бесковарственно, то уповаю, что и с другой стороны все наблюдено будет искренно и на честном слове.
   На это предложение Стирнштраля Огильви отвечал: Понеже его велико-царского величества победоносные войска уже не токмо весь город Нарву, но также и горнверк Ивана-города штурмом взяли, и посему излишно, чтоб без защиты стоящую старую стену Ивана-города в несколько дней до подошвы разрушить, слабый гарнизон приводить в несостояние более защищаться; то по воинскому праву ничего более не можно дозволять и ни на что более согласиться, как на 1 артикул, чтобы весь гарнизон вышел порядочно из Иван-города, без знамен и без музыки, также и без обнаженных шпаг, но с верхним и нижним оружием, и чтобы все артиллерийские служители и к войску надлежащее отпущено было. Второй, також и третий пункты совершенно дозволяются. На 4 пункт. В требованном вывозе некоторых пушек совершенно отказывается, притом все оные арестанты должны быть освобождены; прочее же вместе с 5 и 6 пунктом совершенно дозволяется. На 7 пункт. Известно, что по причине штурма все должно достаться в добычу войску. Если же бы что-нибудь из мебели или платья нашлось, то его велико-царское величество, по всемилостивейшему его великодушию, и на сию просьбу склонится. Осьмый пункт предоставляется всемогущему Богу и Его произволению.
   По совершении и по сличении сих пунктов договора, должны главнейшие ворота быть тотчас отворены еще ныне вечером между 5 и 6 часом, и гарнизон его велико-царского величества впущен без дальнейшего отвращения. Во свидетельство и для вящего удостоверения помянутых пунктов договора два разногласящие экземпляра сочинены и взаимно разменены, все верно и без сопротивления учинено.

16-го августа Ивангород был занят русскими войсками. Петр Великий чрезвычайно радовался победе. По взятии Нарвы, под первым впечатлением радостного события, царь писал князю Федору Юрьевичу Ромодановскому: «Sir. Я не мог оставить без возвещения, что всемилостивый Господь каковым счастием сию атаку окончить благоволил; где пред четырьмя леты оскорбил, тут ныне веселыми победители учинил: ибо сию преславную крепость, чрез лестницы шпагою в три четверти часа получили. Хотя неприятель подкопом крепко наших подорвал, однакож солдат тем устрашить не мог. Потом неприятель в старую крепость вбежал и бил шамад, дабы акорд или хотя пардон получить; но солдаты наши слышать того не хотели, тотчас и в оную ворвались и в замок, где неприятелю добрый трактамент был, что и младенцев немного оставили. Сей штурм зело дивно определился, и не чаю, чтобы 800 человек при оном пропало наших; за что выну буди Вышнему хвала. О чем пространнее с планом сея крепости пришлем ведомость впредь.—Pieter. Из Нарвы 14 августа 1704 года». В письме от того же дня на имя А. В. Кикина царь уведомлял о взятии Нарвы лаконически, и весьма образно: «Her Groβvater. Инова не могу писать, только что Нарву, которою 4 года нарывало, ныне, слава Богу, прорвало, о чем пространнее скажу сам.—Pieter».
В ответ на первое письмо Ромодановский писал царю (22 августа 1704 г.): «Весь народ радостью обвеселился, слыша совершенство такой знаменитой и славной виктории, еже немалую разнесет не токмо по всей Европе русскому народу похвалу, но и в Асии в ушеса магометских чад с печали и страха разгласится».
Ромодановский в тот же день отвечал и Меньшикову, известившему его о победе под Нарвой:
«За присланную твою радостную знаменитую новизну, ею же меня воистинно зело обрадовал, благодарствую. По правде есть победа знаменита, что у Варяжского моря такова крепкого и славного града взятие; тем же достойно всякия похвалы и подвизатели в тех храбрых промыслех бывшие, в них же приписую и тебе, моему приятелю: не малую приял еси хвалебную трудность. Слава всесильному Господу Богу, даровавшему сию великую победу, которою тя поздравляя, пребываю князь Федор Ромодановский».
Тихон Стрешнев, извещенный о нарвской победе, поздравлял царя из Москвы с «предивным взятием преславного града» и сообщал, что «за сию победу на Москве молебствовали и из пушек стреляли; народу множество было, и в церковь не вместились: столько николи не помню».
Для характеристики того значения, какое придавалось русскими людьми приобретению Нарвы, приведем здесь еще несколько ответных писем царю. Эти современный письма, составленные под влиянием радостного известия о только что одержанной виктории, живо переносят нас в эпоху, когда оправившиеся от поражения под Нарвой в 1700 году русские войска стали одерживать верх над шведами и, опрокидывая врага, пробивать себе дорогу к Балтийскому морю.
Автоном Иванов писал 24 августа: «Державнейший царь, государь, государь мой милостивейший. Еще в сердцах наших радость не угасе о взятии града Дерпта, ныне же новую радостнейшую ведомость твоим, государя нашего, милостивым писанием о взятии славного и прекрасного града Нарвы получили. И воздав благодарение Господу Богу и пречистой Его Матери, веселым сердцем с радостными слезами увеселихомся; аз же последний раб, поздравляю тебе, государю моему, здравствуй, здравствуй, милостивейший мой государь, с великославною викториею. Нижайший раб Автоном Иванов».
Ответное письмо Кикина было следующее: «Всемилостивейший государь. Письмо ваше мы получили, из которых уведомились, что чрез ваши труды получена Нарва, и над радости наша большая нам радость присовокупилась. Ежели больше сего писать, разве куплементы; выдаю, что они ваш давно скучили. При сем здравие ваше, всемилостивейшего государя, Господу всемогущему в сохранение предаю. Раб твой Кикин».
Лев Нарышкин сообщал: «Премилостивый царь Петр Алексеевич, здравие твое да сохранит десница Божия. Писание твое, моего государя, нам вручено, в котором изволил писать о такой преславной крепости, как Господь Бог милосердием сию крепость вручил. Но за сие милосердие Божие воздав хвалу Господу Богу и пресвятой Деве, просим и впредь, дабы Господь Бог милосердием своим не оставил. Воистину, мой государь, как услышали про сие преславное дело, и с маткою своею со слезами радостными о здравии твоем просили. О, мой государь, какие преславные дела управляются твоими трудами. Я же за скверные свои дела всего лишен видеть за болезнями своими; но да будет воля Божия! Лев Нарышкин, пад пред ногами, милосердия просим. Августа в 24 день».
Князь Михаил Черкасский приветствовал царя следующим образом: «Пресветлейший и державнейший царь, государь наш всемилостивейший. Премилосердым вашего величествия писанием из завоеванного города Нарвы, августа 14-го дня посланного, посещен есмь августа 21 день, которое восприяв и уведомився о преславной вашего величествия над неприятели победе и о взятии оного города Нарвы, радостною душою всемогущему, в Троице святой славимому Богу и пресвятой Его Богоматере во апостольской соборной церкви со всем освященным собором и со множеством народа молебне благодарили. Аз же, и паки пред пресветлым вашего величествия престолом к монаршеским стопам припадая, о сей настоящей изрядно удивительной победе вас, всемилостивейшего моего царя и государя, поздравляю и попремногу душевне радуюся и желаю, дабы и впредь таяжде всесильная десница Божия вашему величествию над сим и над прочими неприятели победу и благосчастливое одоление даровала и сподобила бы нас пресветлое ваше монаршеское лице видети в радости. Вашего величествия нижайший раб князь Михайло Черкаской. Из Москвы, 1704-го, августа в 25 день».
Князь Б. А. Голицын поздравлял царя витиевато: «Премилостивый мой государь, царь Петр Алексеевич, здравие твое, моего государя, да будет хранимо Богом. Письмо милости твоей о взятии города Ругодива принял с великим веселием и плачем, что нечаянное такая крепость скоро и без упадку всемогуществом Божиим тебе, государю верному, плаксивому или работному, даровал. Или всуе евангелие святое повествует: просите, дастся, толцыте, отвержется? Но ты, как не толчешь и не просишь, всегда не последний солдат, которые из-за палки и неволю управляют, ты, мой государь, всегда в суете, в трудах. И что ты под Юрьевым, или Дорптом, делал, и ныне под Нарвою чудно и страшно слышать. Но я тебе скажу, для чего так: для зависти здесь царствуешь, хочешь и со Христом, Тогожде сие все поты и труды твои. Геркулей, кой был в народе славны своем геройством, убил седмиглавного змия; и та ему слава пописуется вечно, но от человек. Ты же, мой государь, не седмиглавного змия, но обороняешь и защищаешь святую церковь и преодолеваешь седмиглаваго противника; которая слава не токмо в мире, но и пред ангелы вечно будет; ты не с палкою, но с силою Божиею; и яко и царь Константин всегды побеждал врагов своих крестом и ему глас бысть: Аще что худо тебе будет в день печали, призови Мя и избавлю тя, но он погрешил за неношения перед полками святаго креста; ты же по апостолу Павлу язвы Исуса Христа на теле своем носишь, то есть в сердце твоем всегда Бог, и с тем надеянием побеждаешь и будешь побеждати. И как Богу, аще в чем будет твое прошение, не послушает? Воля твоя, ей, ни для чего, только так мне возмнилося, коли такою радостию порадовал Бог, не вели дать почивания воину; укрепляй все места, как тебя Бог вразумит и учинит где сыкурса. Но однако, мой государь, что так дерзнул, прошу отдания вины, и во всем да буди воля твоя. Холоп твой Бориско. Августа 24».
Иван Мусин Пушкин отвечал на письмо Петра в таких выражениях: «Державнейший царь, государь, государь мой милостивейший. Что воздам Господеви о всех, яже даде нам многая благая и радостная тобою, государем нашим? Не угасе еще в сердцах наших радость о взятии Дерпта, ныне же новую радостнейшую ведомость твоим, государя нашего, милостивым писанием о взятии славного и прекрепкого града Нарвы получих. И зело увеселихся, и воздах благодарение всех благих Дателю Богу, веселым сердцем с радостными слезами, и молихом Его Величество, да дарует тебе, государю моему, многолетное и здравое житие и вся твоя, государя моего, хотения благосчастливо окончать и над неприятельми всегда победителю быть. Аз же, нижайший раб, поздравляю тебе, государю моему: здравствуй, здравствуй, милостивейший мой государь, Божиею милостию и трудами своими получивши над неприятелем великославную викторию. За твою же, государя моего премилостивейшего, ко мне, нижайшему рабу, превысокую милость и милостивое писание, преуниженне стопам вашего царского величества рабски припадаю. Наипокорнейший и нижайший раб Иван Мусин Пушкин. В Москве, в 24 день августа 1704-го».
Письмо Ивана Бутурлина было нижеследующее: «Премилостивый мой государь, царь Петр Алексеевич. Здравие твое, моего государя, да сохранится Богом. Возблагодаря, благодарю милость твою по писанию ко мне, о чем зело возблагодарил Бога за полученную за многие твои, государя моего, труды, за взятие Нарвы города, которой взят разумом твоим, чего всегда и лучшего желаю; за что, жалуя, хвалю, что кажешь нам услугу. Но что можем мы за твои такие великие труды говорить? Но должно глаголати: Слава в вышних Богу, а тебе, государю, во всех делах благоволение! И паки со благодарением отдая рабский поклон на всякое добро, раб твой Иван Бутурлин, пад на землю, припадая к ногам твоим, рабски челом бью. Августа в 25 день».
О взятии Нарвы Петр Великий не преминул уведомить и упомянутого нами выше члена английской торговой компании Андрея Стельса, как это видно из ответного письма сего последнего на имя царя: «Всемилостивейший великий государь. По твоему милостивому указу (письма), посланные из новозавоеванного города Нарвы сентября первого числа, в отдачи часов нощных, мы приняли, и в твоем государеве доме тотчас о том всеми нашими кумпанеи тебе, великому государю, поздравляли о толикой храброй победе, что такую славную крепость чрез твою великого монарха храбрость поручил Господь Бог тебе, государю, оный славный и крепкий град Нарву в толикия малыя минуты; о которой твоей храбрости будет во удивление всей Европы. И мы, рабы твои, при отпуске аглинских кораблей о толикой дивной победе потрудились в писаниех и паки во вторых караванех будем писанием возвещать. Даждь, Господи Боже, паки на противныя твоя тебе, государю, победы и одоления во вся дни, аминь. Ваш нижайший раб Андрей Стейльс. От города Архангельского, сентября в 5 день 1704».
По вступлении в Нарву русские войска, по приказанию царя, деятельно работали, очищая улицы и рвы от трупов, сравнивая аппроши, исправляя поврежденные дома и стены. Трупов было так много, что их некогда было хоронить; поэтому их сваливали прямо в реку. По словам Ганзена, вместе с другими телами, было выброшено в Нарову и тело убитой жены Горна, урожденной графини Шперлинг.
Не ранее, как 15 августа в городе был водворен некоторый порядок, улицы очищены и поставлены даже на них фонари. Немедленно по очистке Нарвы, одна из шведских церквей (нынешняя лютеранская) была освящена в православный храм, и в нем совершено благодарственное молебствие за дарование победы при троекратной пушечной и мушкетной стрельбе. После этого царь пригласил к обеденному столу как своих, так и иностранных генералов, штаб- и обер-офицеров и знатнейших граждан.
Вечером того же дня (15 августа) ратуша и все дома были освещены, в окнах были выставлены прозрачные картины. Около дома Меньшикова были сооружены триумфальные ворота, освещенные разноцветными огнями; здесь же поставлена новая мортира, наполненная вином, из которой каждый желающий пил за здоровье царя и его сподвижников. Из этой мортиры пил и сам царь, а потом с хором обходил город, осматривал укрепления, удивлялся высоте стен и пел разные псалмы, а особенно стих: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу». Радость царя особенно увеличилась, благодаря прибытию в Нарву во время торжеств датского корабля. Все привезенные товары тотчас же были раскуплены, шкипер удостоился царского угощения и подарка в 200 червонцев. Все матросы также получили подарки.
Герои Нарвы были награждены Петром по заслугам. Меньшиков был сделан генерал-губернатором нарвским и всех завоеванных мест, на генерал-поручика Чамберса царь возложил знаки ордена св. Андрея Первозванного, снявши этот орден с себя. Прочие генералы также получили ордена и награды. На взятие Нарвы впоследствии было выбито четыре медали. Они раздавались участникам баталии.
Одна медаль с русскими надписями изображает профиль царя, в лавровом венке, кругом написано: «Петр Алексеевич Всероссийский Самодержец». На обороте изображено бомбардирование Нарвы. Внизу дата: «Нарва. 1704», сверху: «Не лестию но оружием с помощию Вышнего приемлена».
Другая медаль следующего вида: на лицевой стороне увенчанный лаврами Петр; надпись гласит: «Petrus Alexii F. D. G. Russ. Imp. Dux Moscoviae»; на другой стороне бомбардируемая Нарва; надписи: «Cedere ab origine prima. Lucret.» и внизу: «Narva vi capta 9 Aug. St. V.». Крупные буквы изречения Лукреция, приведенного на этой стороне медали означают год взятия Нарвы MDCCIIII.
На третьей медали также изображается поясной портрет Петра Великого; на оборотной стороне — топографические снимки Нарвы и Ивангорода. Надписи следующие: «Tormento pondens acti praecipiti. Virg.» и «Narva expugnata D. Cr. Aug. S. V.». Наконец, на четвертой медали на одной стороне выбита поясная фигура увенчанного лаврами царя, надпись: «Petrus Alexii Fil. Russ. Mag. Caes.», с другой стороны — аллегорическое изображение: орел, сидящий на спине у льва и наносящий ему клювом удары в голову; надпись: «Sic soleo» и внизу: «Narva recepta D. 27/15 Augusti (неверная дата) MDCCIV».
К победе 1704 года относятся следующие современные «канты»:

НАРВА.

Свете Российский, славою венчанный,

В делех рыцерских суще преизбранный!

В сия часы

Издай гласы,

Воспой красно,

Велегласно:

Днесь, днесь, днесь,

Днесь виват, виват!

Муси Парнасу и вы ся спешите,

На триумф Роский песнь хвалы сложите,

Яко Богом предпочтенный,

Царь Петр, славы исполненный,

Днесь и так далее

Льва Немецка вся сила изменися,

О камень твердый — Петра сокрушися;

За се дело

Всяк пой смело

Безпрестанно,

Всеизбранно:

Днесь и так далее

Росия в светлый образ пременися,

Держава царьска славы исполнися:

Храбрый воин

Той достоин.

О сем внимай,

А се вещай:

Днесь, днесь, днесь

Рцы — виват!

Шведския страны все вострепеташа,

Когда царьский гром познаша:

Градов крепость

Роска смелость

Взят в державу

Вся на славу.

Днесь и так далее

Выжить от света враг в нощныя страны,

Восточным светом трепещет попраный:

Не возстанет побежденный,

Гордостию вознесенный.

Днесь, днесь, днесь,

Днесь виват!

Кто может сие от века сказати,

Может ли свет мрак одолевати?

Швед — мрак темный,

Царь — свет зельный

Побеждает,

Всяк вещает:

Днесь, днесь, днесь,

Царь виват!

Крепкия стены Нарвы, аки Трои,

Суть сокрушенны от Роской зброи:

Стенет ныне

При кончине;

Швед проклятый

Паде снятый.

Днесь, днесь, днесь,

Днесь виват!

Подаждь, Владыка, из Своея десницы,

Да расторгнутся вражия пленицы!

Выну виват,

Даждь цареви

Победити,

Нам воспити.

Днесь, днесь, днесь,

Петр виват!

В память завоевания Нарвы Петр установил на вечные времена крестный ход по стенам крепости вокруг города. Этот крестный ход благоговейно совершается и поныне, причем на бастионе Виктория, где теперь воздвигнут небольшой памятник (железный крест на каменном основании), служатся панихиды по храбрым русским воинам, павшим при взятии Нарвы, а во дворце Петра Великого, куда также направляется процессия, — панихиды по усопшем императоре Петре Первом.

В декабре того же 1704 года Петр Великий совершил торжественный въезд в Москву. На пути в первопрестольный град было устроено семь триумфальных ворот, с различными эмблематическими украшениями на славные деяния этого года; в числе этих ворот одни, наиболее величественные, были сооружены на средства генерала Меньшикова. Торжественное шествие открывал генерал-фельдмаршал Огильви, в качестве начального триумфатора. Он ехал верхом «в пребогатом уборе», окруженный блестящею свитою; сам царь, как капитан бомбардирской роты, шествовал пешком во главе этой роты. В шествии ведены были нарвский комендант генерал-майор Горн и 159 офицеров, несено 40 знамен и 14 морских флагов и везено 80 пушек.

На всех воротах во время шествия, сопровождаемого колокольным звоном и пушечною пальбою, играла инструментальная музыка и пели разные арии поставленные вместе с музыкантами девицы.

В первых воротах царевич Алексей Петрович поздравил своего родителя с победами и потом вместе с солдатами шел в первой шеренге. Во время дальнейшего следования митрополит рязанский Стефан Яворский произнес перед царем поздравительную речь, а затем приветствовали монарха речами ректор Заиконоспасской академии с учителями и учениками; после этого приносили поздравления царю представители всех сословий.

«Зрелище на унывния лица ведомых шведов, — говорит Голиков, — на оружие их, почитаемое прежде непобедимым, влекомое в презрении, на полководцев и новых своих воинов, в радостном виде воспевающих над ними свои победы, было несказанно приятным множеству народному. Тогда исчезло у них мнение о волшебстве шведов, и не страшен уже был и сам дьявол, действовавший, по их мнению, прежде при Нарве; они уже наполнялись к нему и к ним презрением и начали узнавать пользу преображенного своего воинства в виде, суеверно их казавшимся неприятным; и надежда на великого своего монарха возрастая, предвещала им несомнительную над ними победу».

Потери со шведской стороны в 1704-м году выразились в следующем. Кроме коменданта, барона Горна, взяты в плен полковники Лот, Ребиндер, Опалев, Ферсен и Мурат, 4 подполковника, 5 майоров, 3 ротмистра, 19 капитанов, 62 поручика, 1 адъютант, 4 корнета, 4 квартермистра и 4 дворянина (вероятно, из волонтеров). Кроме того, взято в плен 125 артиллерийских офицеров и служителей и 1600 солдат, из числа 4555, бывших в начале осады. Следовательно, более 2,5 тысяч нарвского гарнизона было убито во время штурма.

Добыча, доставшаяся русским в Нарве, состояла из 29 мортир (в том числе 4 медных), 2 гаубиц медных, 9 дробовиков, 392 пушек (в том числе 50 медных), 10 фальконетов, 63 коротких чугунных дробовиков, 11200 фузей (ружей), 1592 пар пистолетов, 65241 пушечных ядер, 3706 картечей, 4647 бомб, 34328 ручных гранат, 2449 центнеров пороха и 1183 лат и кирас. Кроме всего этого, в руки победителей достались весьма значительные запасы дробовых пуль, гранатных трубок, фитилей, свинца, серы, селитры, шпаг и клинков, байонетов, каскетов, шишаков, сапог, башмаков и прочей амуниции. Независимо того, в Ивангороде найдено 7 мортир, 4 гаубицы, 22 дробовика, 95 пушек (в том числе 13 медных), 370 фузей, 450 лат, 639 шишаков, 16155 ядер, 2041 центнеров пороха и большое число гранат, картечей, пуль, фитилей, свинца и селитры.

Кроме военных припасов, в руки победителей перешла обильная добыча, состоявшая из золотых, серебряных и медных вещей и денег. Относительно раздела этой добычи Петром Великим была дана князю Аниките Ивановичу Репнину собственноручная инструкция следующего содержания (21 августа 1704 года):

1. Серебро всякое, также и золотыя отдать тем, кои принесли.
2. Медь всю собрав, заплатить по три рубли солдатам, а протчим по два.
3. Что принадлежит казне королевской, то даром взять.
4. Протчее все, также и деньги, которыя доведутся платить солдатам за медь, отдать в раздел офицером и солдатом, кои были на приступ определены.

С русской стороны во время осады и приступа убиты: 1 полковник, 1 подполковник, 1 майор, 3 капитана, 2 поручика, 1 прапорщик, 13 урядников, 1 писарь, 335 капралов и солдат и 1 барабанщик, а всего 359 человек. Ранено: 2 полковника, 2 подполковника, 4 майора, 15 капитанов, 11 поручиков, 64 урядника, 2 писаря, 1237 капралов и рядовых, 3 барабанщика, а всего 1340 человек. В течение осады выстрелено по городу 10003 пуда пороху, 12358 ядер и 5714 бомб.
К осаде и взятию Нарвы в 1704 году относятся, кроме изложенного в предыдущей главе предания о солдате, застрелившем ведьму, обитавшую на вершине германовой башни, и приведенных в этой главе достопамятных слов и поступков Петра, — еще три предания, относящиеся собственно к личности монарха.
Желая осмотреть город, чтобы затем направить свои силы на слабейшие и наиболее доступные его бастионы, Петр переоделся в шведское платье и явился тайком в Нарву. Как, однако, он ни старался скрыть свое пребывание в городе, комендант об этом скоро проведал. И как было не узнать великана царя в толпе нарвских мещан? Горн распорядился, чтобы ко всем воротам города были поставлены часовые, которые бы никого незнакомого не пропускали за город, а сам деятельно принялся за розыски смелого царя. Петр, узнав о распоряжениях коменданта, скрылся в дом преданного ему нарвского жителя бургомистра Гетте. Гетте пользовался почетом и уважением в городе, и в доме его никто не осмелился произвести розыск. Однако долгое пребывание царя и под гостеприимной кровлей Гетте было опасно, и он придумал следующую хитрость, чтобы незаметно для караульных переправить державного гостя в русский лагерь. Рано утром, по приказанию Гетте, была приготовлена большая телега. Добрый немец предложил царю лечь в эту телегу; затем сверху были положены доски, на которые навалена куча мусора. В таком виде воз был пропущен часовыми и благополучно проследовал на место свалки. Здесь царь высвободился из неприятного плена и возвратился к своим через Нарову. За оказанную услугу Петр щедро наградил Гетте; по взятии Нарвы, подарил ему деревню Юала, утвердил его бургомистром и даже крестил у него сына. Дом Гетте находился на правом углу вышгородской улицы, при въезде в город, со стороны замка, и, как говорят, в нем долгое время сохранялась комната, в которой великий царь скрывался от разыскивавших его шведов.
Другое предание касается утверждения нарвского герба. Герб г. Нарвы, как указано выше, представляет двух рыб (хариусов) между мечами и ядрами. Когда бургомистры представили на утверждение царя этот герб, то монарх, указав им сначала на рыб, а потом на мечи и ядра, промолвил:
— «Я утверждаю ваш герб, но смотрите, будьте как рыбы — молчите!».
Наконец, третье предание относится к лютеранским церквам г. Нарвы.
Вскоре после взятия Нарвы собравшиеся в магистрате шведы и немцы просили царя о сохранении их привилегий.
— «Хорошо, — сказал монарх, — а еще чего хотите вы от меня»?
Просители заявили о желании сохранить за собою земли и имущества, принадлежавшие им.
— «А еще чего хотите?» — переспросил Петр.
— Кроме прав, привилегий и земель нам больше ничего не нужно».
— «Хорошо! — сказал царь, — права ваши я вам дам, привилегии и земли оставлю; но так как вы сами забыли Бога, то я лишаю вас церквей».
Действительно, обе бывшие в Нарве лютеранские церкви, шведская и немецкая, были отобраны. Немецкая церковь немедленно была переделана в православный храм, освященный в 1708 году во имя Преображения Господня. В шведской церкви, переименованной князем Меньшиковым (генерал-губернатором Ингерманландии) в православную Александро-Невскую церковь, был поставлен походный алтарь, и до 1708 года в ней отправлялось богослужение. В ней же отпраздновано и взятие Нарвы. Лютеране долгое время совершали богослужение в зале городской биржи и в ратуше, пока, наконец, в 1733-м году, по высочайшему повелению императрицы Анны Иоанновны, им не была возвращена шведская церковь, которая и была переделана в лютеранскую кирку.

По завоевании Нарвы Петром Великим, жизнь города приняла мирное течение. Городские укрепления, рвы и башни остались лишь немыми памятниками былых кровопролитных сражений. Там, где прежде слышны были лишь бряцание оружия и громы орудийной пальбы, где поля служили не для посева, а для погребения павших воинов, где вместо праздничного церковного благовеста слышался лишь звон погребальных колоколов, где самые здания строились сообразно воинственной эпохе, пережитой городом, из твердого плитняка с высокими крутыми черепичными кровлями, где каждый ежеминутно трепетал за свою жизнь и за имущество, — на месте ужасов войны воцарилось царство мира, и на развалинах разрушенных зданий и на костях павших героев расцвела новая, молодая жизнь. Впрочем, имеются указания, что некоторое время по взятии Нарвы русские солдаты продолжали бесчинства. Указывалось даже, что они разграбили гробы, находившиеся в склепах Спасо-Преображенского собора. Правильнее, однако, было бы думать, что, готовясь к освящению по православному обряду бывшей лютеранской церкви, русские выносили из нея неправославные предметы и гробы; последние, как об этом свидетельствуют положительные факты, и были преданы затем земле за нарвским форштадтом.

Конечно, были единичные случаи своеволия солдат, но высшая власть всегда принимала меры к обузданию диких инстинктов.

Для примера приведем найденное нами в архиве нарвского магистрата письмо без подписи от 1705 года, по всей видимости, обер-коменданта Нарвы Романа Вадимовича Брюса. Письмо это ясно свидетельствует, что начальство вновь завоеванной крепости уже в то трудное военное время стремилось обезопасить мирных граждан от насилия.

«Господин вице-комендант Юрий Иванович (Буш), здравствуй, — писал Брюс. — Не могу я описать, какою досадою уведал, чрез многие письмы от нарвских торговых людей, особливо от бургомистра Дитмера, которой ко мне пишет, что в прошлых днях два солдата Болобанова полку пьяные напали у двора на человека его и почели бить, от которых побоев он ушел на двор бургомистра Дитмера, и те солдаты призвав с собою человек с двадцать с караулу и вломились во двор и почели людей его бить, на которой крик он бургомистр сам выбежал и почал унимать, и они его взяли за груди и толкнули и людей его побрали и ругая их вели улицею и били под бока и отдали за караул. А солдаты, которые тех людей били и насильством к нему в дом приходили освобождены, а люди его бургомистра взяты за караул и поныне держать, а мне о том извещения никакого нет, чему я зело удивляюсь, что солдаты, напившись пьяны, по улицам своевольничают и насильством без указу во дворы приходят и торговых людей бесчестят, чего никогда не повелось, чтоб одних солдат без начального человека посылать в дом их хотя б какое главное дело было. Пришли ко мне немедленно на письме все дело и как было и по какому указу те солдаты к нему в дом приходили и кто их посылал. А буде они самовольством своим то учинили, вели всех тех солдат держать за караулом до указу. Еще прислана ко мне челобитная, которую к тебе послал, из которой можешь выразуметь, о чем бьют челом. Розыщи по какому указу тот Малов бит батогами; довелось того Малова послать в ратушу. Могли б ему там учинить наказание, о чем еще в прошлом годе великого государя указ состоялся, что им бургомистрам судом и расправою ведать купецких людей нарвских жителей кроме главнейших дел. Изволь сам для уверения посмотреть в ратуше, каковы статьи подписаны по указу господина губернатора моею рукою».

Обстоятельства времени, когда еще война со Швецией далеко не могла почитаться оконченною, вынудили Петра Великого принять некоторые суровые меры в отношении жителей города Нарвы. Желание ли скорее сделать этот город русским, или боязнь измены со стороны покоренных граждан, — скорее то и другое вместе, — побудили Петра в 1708 году издать повеление, чтобы все нарвские жители, проживавшие в городе в шведские времена, были выселены во внутрь России. Воля царя была объявлена через магистрат 29 февраля и подлежала исполнению в течение 8 дней. Всю движимость разрешалось выселяемым взять с собою или же продать, а если бы не удалось этого сделать, то оставить за своею печатью в надежном месте. Как видно, переселение носило характер временный, — впредь до окончания войны, или до того момента, когда воинское счастие окончательно установится за Россиею.

Надо заметить, что такому же выселению и по тем же основаниям были подвергнуты жители Дерпта и некоторых других городов Ингерманландии.

Занимаясь летом 1899 года в архиве бывшего нарвского магистрата, я нашел целый ряд распоряжений относительно только что присоединенного в 1704 г. Города и его жителей. Боязнь измены и вызываемые ею строгие меры надзора составляли господствующий тон всех этих распоряжений. Некоторые из них приведем здесь, как архивный материал.

«Надлежащая подданственная божба» (то есть присяга на подданство, предложенная покоренному населению в 1704—706 гг.).

«Се аз подписанной обещаюся пред Богом и Его Святым Евангелием клятвою в том, что мне с сего времени его царское величество московского иметь и почитать за моего державнейшего и милостивейшего государя и высокого владетеля до скончания при сем жизни моея. Аз же сим обещательным письмом всю верность свою и подданство свое утвержу и обещаюсь, естли какую противность к его царскому величеству от кого увижу или услышу, или могу проведать что противно его царского величества повелению противу того высокого прибылу или противу сего города или провинции, тотчас о том имея объявить его царскому величеству или его высоким владетелям и сверх того сам своим животом так обещаюсь жить, как верному подданному жителю подобает. Аще же в чем против сего обещания не исполню, то яко клятвопреступник зде и во оном веце имея осужден быти.

Воистинно так, как я Богу молюся о помощи мне к телу и души своей».

Посадские люди, кроме этой, приносили еще следующую присягу (в немецком тексте — «Bürger-Eid»):

«Аз (имя рек) обещаюся пред Богом и Его Святым Евангелием также по моей клятве, которую я под его царского величества нашего всемилостивейшего царя государя учинил, что я вышепомянутого его царского величества и сего города доброту и прибыль в всяких статьях хочу искать и пособить, сколько можно, и потом господам бурмистрам и ратманам во всяких праведных делех хочу честить и как доведется услужение учинить, также с городовыми посадскими людьми хочу смирно и по дружбе вместе жить и никому из них ни здеся, ни на ином месте, в сей или в иной земле, помешки и без их вины им досады или худово учинить, но лучше того сколько я могу им пособить и доброту учинить, и сверх того хочу я сам завсегда так жить, как православному посадскому человеку подобает. Воистинно так, как я Богу молюся о помощи мне к телу и души своей».

Распоряжение 1705 года о переписи нарвского населения.

«Лета 1705 г., мая в 20 день, по указу великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича всея великия и малыя и белыя России самодержца нарвским бургомистром и ратманом Герману Дитмору (Дитмеру) с товарищи по его великого государя указу и по приказу обер-коменданта Романа Вилимовича Брюса переписать вам у всех нарвских жителей людей, которые в работе иноземцы и латыши и чухна, и у кого работают или живут или собою кормятся, и каким ремеслом, и из найму ль у кого живут, или без найму, и кто из них женатые или у кого жены в иных местах, и все ль они с начала взятия города живут или вновь пришли и пришед кому они явились. И переписав, привесть их к вере, чтоб им великому государю служить и не бежать и никуды без отпуску не ездить. А переписав, подать в приказной палате книги. А русских людей православные веры здешних старинных жителей или вновь пришлых с женами и детьми потому ж переписать, кто в своих дворех или у кого живут, и с найму или без найму, и каким ремеслом кормятся, написав особые книги, подать в приказную палату не замедлив».

В том же году, 6 июля, царский указ, вследствие недоставления требуемых списков, снова подтверждается: «И вы тех переписных книг июня по сие число в приказную палату не присылывали. А ныне ведомо учинилось ему обер-коменданту Роману Вилимовичу, что такие люди живучи, из Нарвы бегают в свойскую (то есть шведскую) сторону и переносят всякие ведомости. И вам бы по прежнему указу о переписке учинить немедленно и нарвским жителем всем сказать великого государя указ под смертною казнию, чтоб таких людей держали у себя, кому они верят и смотрели за ними непрестанно с великим бережением, чтоб за рубеж (то есть за границу) от них никакой человек не ушел. И буде от кого побегут, и про тот побег им бургомистром извещать ему обер-коменданту Роману Вилимовичу того ж дня и часа, от кого и каков человек и в которое время ушел. А по извету учинен будет розыск, а буде кто такого беглеца утаит от кого кто сбежит, а он не известит, и тому быть в смертной ж казни».

О конфискации оружия у нарвских жителей.

«Лета 1705, июля в 20 день. По указу велено в домех ваших и у всех нарвских жителей ружье, которое явилось (оказалось) по вашей переписке, пушки и мушкеты и мушкетные стволы и пистоли и солдатские и пушкарские шпаги взять в артиллерию до его великого государя указу. А которые продажные шпаги офицерские привезены с Москвы, и те по прежнему продавать, и вам бы учинить о том по сему великого государя указу. А о приеме того ружья (то есть оружия) послан его великого государя указ к стольнику к Борису Кондыреву».

О пленных (перепись и поруки).

«Лета 1706, марта в 27 день. По указу великий государь указал по своему великого государя словесному приказу в Нарве, всем нарвским жителям посадским людем, кроме вас, бурмистров и ратманов, укрепить себя и детей своих, которые в сверстных летех, круговою порукою, чтоб друг по другу был порукою, такой де и за служащих людей своих, кто у кого в доме живет мужеска и женска полу, ручались бы с подтверждением, буде кто из-за чьей поруки из Нарвы в неприятельскую сторону сбежит, и за то тому порутчику учинена будет смертная казнь. И учинили б тому с таким подтверждением книги порознь статьями за подписанием рук тех порутчиков, и учиня такие вышепомянованные книги, подать вам в Нарве в приказной палате генералу майору и обер-коменданту Роману Вилимовичу Брюсу».

Подписал генерал майор Брюс.

Распоряжение о пленных шведах 1708 г.

«Лета 1708, февраля 4 дня, по указу и так далее нарвским бурмистром и ратманом Герману Дитмару с товарищи. Сего февраля в 3 день, по его великого государя указу, генерал майор и обер-комендант Роман Вилимович Брюс приказал нарвских жителей шведов, которые на ратуше не присягали и порук по себе не собрали и от прежних посылок к Москве за недостатком подвод и за болезнию оставлены в Нарве, послать ныне к Москве в главную канцелярию немедленно. И вам бы велеть нарвских жителей мужеск и женск пол всех, что есть, которые на ратунге не присягали и порук по себе не собрали, переписать и имянную их роспись подать полковнику и вице-коменданту Юрью Ивановичу Бушу немедленно». Подписал: Юрья Буш, «справил» (то есть cкрепил) Иван Наумов.

5 марта 1708 года выехала из Нарвы первая партия переселенцев, состоявшая из лиц низшего класса (извозчиков, носильщиков, мастеровых, рабочих), которым не приходилось долго возиться с имуществом, за неимением последнего. Затем с 6 по 26 марта партиями выезжали остальные лица, предназначенные к переселению, в числе их семейство бургомистра Дитмера и другие члены магистрата.

Жители Нарвы были расселены в Москве, Казани, Новгороде, Астрахани и Вологде. В этом последнем городе поселилось до 1700 человек из Нарвы и около 700 семейств из Дерпта. В самой Нарве из всего прежнего населения осталось лишь около 300 человек.

Пастор Грошин, примкнувший к партии немцев, выселяемых из Нарвы, вместе с дерптцами, также подвергнутыми высылке, следующим образом описывает подробности пути в Вологду: «Наша партия состояла из 837 человек. Во Пскове нам доставили подвод вдоволь, но ими снабжали, прежде других, тех, кто более всего мог потчевать распоряжавшихся нами офицеров; отставать они однако не смели позволять никому; как и когда этим господам было угодно, днем или ночью, должны мы были странствовать далее, делать привал или останавливаться. Изредка при этом они приказывали бить в барабаны, и тогда уже не было пощады ни беременным, ни находившимся в родах, больным или здоровым, молодым или старым: все должно было двигаться, как будто за нами гнался неприятель. Так прибыли мы в Вологду 24 марта, и нас разместили у русских мещан, на подобие солдат».

Рабочие люди и ремесленники вскоре нашли себе работу и пропитание на новых местах. Есть предположение, что царь, выселяя во внутрь России шведов и немцев ремесленников, имел, между прочим, в виду и ту цель, что они научат разным мастерствам русских людей. Правильнее думать, что обучение это было не причиною высылки, а лишь следствием соприкосновения русских людей с высланными мастерами. Приведенные нами распоряжения 1704—1708 годов с очевидностью свидетельствуют о желании правительства положить конец побегам в Швецию и измене и создать условия, благоприятные для скорейшего обрусения присоединенного города, в который в этих же целях были переселены русские купцы и рабочие люди из внутренних городов.

Бюргеры и высшие классы, лишившись имущества и не будучи подготовлены к труду, который бы мог прокормить их, постоянно бедствовали, так что немногие оставшиеся в Нарве их родственники или просто знакомые высылали им денежные вспомоществования. Только в 1714-м году изгнанникам разрешено было возвратиться в Нарву.

Брауншвейг-люнебургский резидент Фридрих-Христиан Вебер, приехавший в указанном году в Петербург, в дневнике, который он постоянно вел и затем издал, под заглавием «Das veränderte Russland» и так далее, следующим образом описывает затронутый нами момент истории города Нарвы. «По завоевании Дерпта и Нарвы русскими, все жители этих городов, взятые в плен, числом 1600 человек (Вебер убавляет действительную численность переселенцев), выселены были внутрь России, в Казань, Астрахань, Сибирь, Вологду и Москву. Когда же прошедшим летом (1714 г.) Все эти пленные были разысканы и им объявлено, что они могут возвратиться на родину, то вследствие этого повеления человек 200 из них, людей зажиточных, воротились в Нарву и теперь давно уже находятся там; другие же, доехав до Москвы, остались там и представили царю слезное прошение, что так как они потратили на проезд все, что имели, то и не могут ехать далее. Вследствие этого его величество приказал дать им в Москве 200 повозок с лошадьми для доставления их на родину. В настоящее время люди эти хотя и проживают уже в Нарве, но дела их вообще плохи. Большая же часть пленных добровольно остались в местах, куда были высланы, потому что там они могли добыть лучшие средства существования и не захотели покидать свои вновь приобретенные дома и земли».

В проезд свой через Нарву в следующем 1715 году Вебер нашел город в том же «плачевном» положении (по его выражению), как и прежде, с тою только разницею, что в течение года возвратилось в Нарву до 70 семейств из казанской и астраханской областей. «Семейства эти, — пишет Вебер, — были в самом бедственном положении, едва имели насущный хлеб и вовсе без денег, чтобы исправить свои разрушенные дома или начать какую-нибудь торговлю или оборот». По исчислению Вебера из всего бывшего нарвского и дерптского населения возвратилась на родину едва шестая часть.

Приведем попутно оставленное Вебером описание дороги между Нарвою и С.-Петербургом. Дорога эта, как говорит резидент, была без грунта. «Она была вымощена шведами на несколько верст бревнами и засыпана песком. Петр Великий велел эти бревна поставить по сторонам и защитить песком; получилась великолепная дорога, по справедливости названная «царскою» (Via regia), которая по длине и прочности походила на китайские и древние римские. Но хотя она была и в исправности, но представлялась небезопасной, потому что, несмотря на всевозможные усилия, не могли уничтожить разбойничьих шаек, грабивших проезжих по этой дороге; защитой им служили большие леса, находившиеся у самой дороги, где они скрывались от преследования и где не было возможности их изловить».

Выселяя из вновь завоеванных городов бывших шведских подданных, Петр Великий принимал и другие меры к обрусению края. При первом учреждении в 1708-м году губерний была образована и губерния ингерманландская, в состав которой вошли: только что возникший «из тьмы лесов, из топи блат» Петербург и города Новгород, Псков, Нарва, Шлиссельбург, Ярославль, Тверь, Олонец и другие, всего 29 городов. Из числа городов ингерманландской губернии Ямбург и Копорье были отданы во владение светлейшему князю Александру Даниловичу Меньшикову. В 1719-м году ингерманландская губерния была переименована в с.-петербургскую, к которой причислен и город Нарва с сыренским уездом.

Ништадтским мирным договором 1721 года шведский король уступил «за себя и своих потомков и наследников свейского престола в совершенное непрекословное вечное владение и собственность его царского величества» оружием завоеванные провинции Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Карелии и Финляндии со всеми городами и крепостями, а в том числе и крепость Нарву. При этом Петр с своей стороны обещал, «что все жители провинций лифляндския и эстляндския, такожде и острова Эзеля шляхетные и нешляхетные (то есть дворяне и не дворяне) и в тех провинциях обретающиеся города, магистраты, цехи, цунфты при них под свейским правлением имевших привилегиях, обыкновениях, правах и справедливостях постоянно и непоколебимо содержаны и защищены будут».

Особенно оговорены в ништадтском мирном трактате свобода вероисповедания новых подданных русского царя, скорый суд и справедливость и возвращение маетностей, забранных шведским правительством (так наз. Редукция).

Некоторые сторонники балтийской обособленности, особенно ратовавшие за сохранение древних привилегий, в подтверждение своих прав ссылались на ништадтский мирный трактат и «аккордные пункты», на основании которых сдавались на капитуляцию шведские города. Настоящее сочинение чуждо полемики, но мы не можем не привести несколько соображений по затронутому нами, так называемому «остзейскому» вопросу.

Действительно, Петр Великий и его военачальники подтверждали при взятии городов привилегии рыцарства и горожан, но под условиями, «елико оныя к нынешнему правительству и времени приличаются» и «наше и наших государств высочество и право предоставляя без предосуждения и вреда» (жалованная грамота лифляндскому дворянству 30 сентября 1710 года). Несомненно из приведенных цитат, что уже Петр Великий имел в виду устранить из строя вновь присоединенных провинций все, что устарело и не соответствовало духу времени или нарушало верховные права русского государя, правительства и государства.

Правда, оговорки эти не приведены в ништадтском трактате, но они им и не отвергнуты, хотя шведские уполномоченные отлично знали о их существовании. Не нужно забывать при этом, что упомянутый трактат не уничтожил действия отдельных капитуляций, а тем более жалованных грамот. Не нужно забывать также, что и прежние иностранные государи, подтверждавшие привилегии остзейского края, делали оговорки о сохранении притом своих верховных прав. Конечно, не могло быть спора против желания царя, оружием завоевавшего этот край, сохранить и свои верховные права в отношении покоренного населения.

Может ли быть после этого речь о какой-то фантастической конституции или об унии прибалтийского края с Россией? Разумеется, нет. Прибалтийский край и в момент завоевания его Петром был лишь шведскою областью, а не отдельным государством. Сам Петр, вводя завоеванные города в состав ингерманландской губернии, наравне с коренными русскими городами и поселениями, ясно определил свой взгляд на остзейский вопрос.

Петровская эпоха истории города Нарвы очень ярко обрисована в современных записках датского посланника при русском дворе Юста Юля (1709—1711 года), долго жившего в Нарве и отмечавшего в своем дневнике все, что так или иначе возбуждало его любопытство или наводило на размышления. Мы считаем уместным сделать извлечение из этих весьма интересных записок.

30-го августа 1709 года (значит, уже после полтавской победы, одержанной 27 июня) в 6,5 часов утра датское посольство прибыло на нарвский рейд. Посланник тотчас же послал секретаря миссии Фалька и лейтенанта Снисдорфа в шлюпке на берег известить нарвского коменданта о своем прибытии. В полдень, однако, посланные возвратились обратно и оповестили, что офицеры русской береговой стражи не дозволили им приблизиться к берегу. Только через несколько дней Фальк, предъявив русским властям «проезжую грамоту», был допущен в Нарву. С самого устья он ехал верхом под конвоем двенадцати казаков. В Нарве ему отвели помещение, запретивши показывать нос на улицу.

Наконец, привели его к коменданту Василию Зотову. Фальк предъявил королевский «проезжий лист» и просил коменданта пропустить посольство в Нарву; но комендант подозревал какую-то военную хитрость и намерение датчан сделать высадку, чтобы захватить его врасплох. Поэтому он прежде всего снесся с адмиралом Федором Матвеевичем Апраксиным, и только по получении из Петербурга разрешения принять посольство, отдал нужные распоряжения.

Предосторожности Зотова, по-видимому, очень не понравились посланнику; но они, очевидно, вызывались военным положением. Получив дозволение ехать в Нарву, Юст Юль на шлюпке прибыл к наровскому устью. Здесь он был встречен капитан-лейтенантом Яковом Андреевичем Беклемишевым, которому было приказано состоять при посланнике во время его путешествия, делать необходимые заготовления и доставлять все нужное. Гость был усажен в царский шлюп, и восемь моряков, одетых в суконные мундиры цвета завялого листа (feuille morte) с синими отворотами, быстро догребли до города. Вслед за шлюпом прибыли к Нарве две датских лодки с вещами посланника. В Нарве Юль был помещен в особом доме, к которому был приставлен почетный караул из 12 солдат, при одном унтер-офицере. На следующий день по прибытии в Нарву, посланника посетил комендант, в сопровождении нескольких офицеров. Помолившись на образа и отдав поклон, комендант извинился перед Юлем, что так долго не пускал его на берег, подозревая в нем шведа. Юль осведомился, где находится царь, но комендант не мог на это ответить, не зная точного местопребывания Петра, который, как известно всем исследователям его эпохи, постоянно разъезжал по обширному своему государству, как добрый хозяин не заброшенного имения...

5-го сентября Юль обедал у коменданта. Здесь пили за здоровье государей обеих дружественных стран. Понемногу иноземный гость начал заводить знакомства. Он познакомился с лютеранским пастором Генрихом Брюнингом, «благообразным ученым человеком» и с бургомистром Христианом Гетте.

Интересные сведения сообщает Юль о нарвских церквах. По его словам, сначала одна только церковь, по повелению царя, была передана православному духовенству, и что царь охотно бы оставил другую за местными жителями, но не сделал этого по проискам генерал-фельдмаршала Огильви, ярого католика, который желал обращения этой второй церкви в костел, что, однако, устроить ему не удалось, ибо вскоре он вышел в отставку, и свободная церковь также была обращена в православную, хотя в ней и не совершалось впоследствии никакого богослужения.

Коротая время своего пребывания в Нарве, а может быть и не без военных целей датский посланник осмотрел городские валы и старую крепость, «находящуюся внутри городских укреплений». По его словам, высокие стены, построенные на старинный лад, не могли служить надежною защитою. Юль подробно осматривал место, где русские ворвались во время штурма. Жители Нарвы, — как сообщает автор, конечно, со слов современников и очевидцев события, — были недовольны Горном и ставили ему в вину пренебрежение к русским, вследствие которого во время осады он не велел стрелять по ним до тех пор, пока они не подвели траншей под самую крепость. Кроме того Горн оплошал, будто бы, и тем, что не рассчитывал, чтобы неприятель пошел на штурм ранее ночи, почему и распустил на отдых большую часть своих людей. Результатом такой небрежности было то, что когда коменданта на его дому уведомили, что русские уже в городе, то у него не случилось под рукою даже барабанщика, который мог бы пробить к сдаче.

В другом месте своих записок Юль дает противоречивое описание нарвских укреплений, сравнительно с тем, которое мы привели. Он именно говорит, что Нарва укреплена так хорошо, что может считаться одною из сильнейших крепостей в Европе. «Вокруг Нарвы — пишет он далее — рвов с водою нет; но те, что просечены в скале, на которой она построена, так глубоки, что без штурмовых лестниц невозможно взобраться на вал, и притом так отвесны, что в них нельзя спрыгнуть, не убившись до смерти. Парапет крепости сложен из целых каменных быков. Крепость снабжена несколькими прекрасными бастионами: имена их написаны по-латыни на столбах, нарочно для того поставленных шведами. Впоследствии те же имена, по приказанию царя, написаны внизу по-русски.

Автор записок сообщает, между прочим, что один из бастионов, носивший у шведов название «Honor» (см. Выше), был переименован Петром в «Божий бреж» (sic), так как за несколько дней до штурма сам собою, без того, чтобы по нем был сделан хотя один выстрел, обвалился до основания, вследствие чего русские войска, получили возможность ускорить приступ. Осмотревши собственно нарвские укрепления, Юль не преминул произвести осмотр и Ивангорода, который он описывает следующим образом: «На стенах крепости несколько башен, так что орудия стоят в два яруса. В нижней части стен, изнутри, устроены просторные сводчатые помещения для хлебных и других зерновых запасов. Своды сооружены так прочно, что никакая бомба не может их пробить. В скале под стеною с наружной стороны высечены один под другим три свода, из коих нижний приходится на одном уровне с рекою. С этого свода можно стрелять рикошетом по воде. Хотя стены весьма ветхи и в предохранение от падения обтянуты плотными железными полосами, тем не менее в последнюю осаду они оказались настолько крепкими, что до самого взятия Нарвы в них не удалось открыть бреши даже при помощи самых больших орудий. По взятии же Нарвы, Ивангород вынужден был добровольно сдаться за недостатком продовольствия».

Описывая Нарову и её берега, автор, разумеется, касается и водопада. «В четверти мили к югу от Нарвы — говорит он — находится большой, шумный водопад, низвергающийся со скалы. Вытекает он из озера Пейпуса, которое тянется до самого Пскова; около водопада в большом количестве ловятся лососи; несколько их было поймано при мне, пока я там стоял». Далее автор свидетельствует, что, начиная от города и на протяжении полумили за город (вероятно, также к югу), Нарова течет между высокими скалистыми берегами, у основания которых вода образовала пещеры с отверстиями, вроде печных устоев». «Лица заслуживающие доверия», говорили посланнику, что в эти пещеры «запрятано больше богатств, чем можно себе вообразить», так как в них жители Нарвы частью во время осады, а частью перед высылкою их в 1708 году замуровали большое количество золота, серебра и денег.

С этим печатным известием очень вяжутся эстонские сказания, по которым Нарва построена на семи пластах золота, скопленного жителями. Во время одного из русских нашествий, по тем же сказаниям, жители не знали, куда спрятать от расхищения свои богатства и, наконец, решили уложить все свое золото в объемистые бочки, которые и зарыли на устье реки. Морские волны, будто бы, сгладили потом условные холмы и занесли песком все богатства, которые так и пропали бесследно. Не подлежит спору, что к подобным преданиям нужно относиться с осторожностью; но несомненно также и то, что во время постоянных войн жители Нарвы прятали в надежные места свое имущество, и что много остатков седой старины покрыто землею и хранится под нарвскими домами, на крутых берегах Наровы и в нарвских полях.

Проживши в Нарве три месяца, датский посланник успел не только осмотреть в совершенстве небольшой город, но и изучить быт живших в нем русских людей и познакомиться с выдающимися представителями петровской эпохи, с славными птенцами «гнезда Петрова». В записках Юля, как в калейдоскопе, проходят перед глазами читателя картины давно минувшего времени, воскрешается в памяти былая жизнь в своеобразном колорите достопамятнейшей исторической эпохи нашего отечества.

Автор описывает русские званые обеды, на которых ему приходилось бывать в Нарве, с неодобрением относясь при этом к русским кушаньям и к чрезмерному употреблению вина, сопровождавшему эти обеды. Между прочим, он описывает (с несправедливой иронией) и так называемый целовальный обычай, который он наблюдал в доме нарвского коменданта Зотова. «Жена хозяина, — пишет он, — одетая во французское платье, стояла посреди комнаты, неподвижная и прямая, как столб. Мне сказали, чтобы я поцеловал ее (так мол принято), и я исполнил это. Затем она подносила мне и другим гостям водку на тарелке, шаркала, как мужчина, и принимала обратно пустую чашу».

В число закусок, подававшихся к столу, входили и миноги, считающиеся доныне нарвскою достопримечательностью. Автор, между прочим, описывает, как один из царских шутов, рассерженный другим шутом за то, что тот высморкался ему в лицо, в присутствии самого царя на обеде у обер-коменданта Нарышкина, захватил с блюда целую горсть миног и пустил ими в обидчика.

Наблюдательного иноземца интересовали несвойственные его стране обычаи и обряды: он посещал как православное, так и лютеранское богослужение и даже в последнем находил отличия от совершаемого в Дании; неоднократно бывал на крестинах и на похоронах, интересовался русскими постами и тем, как их соблюдали. Указавши, что в постные дни русские употребляют вместо мяса рыбные блюда, всегда приправленные луком, чесноком, льняным, деревянным (?) И ореховым маслом, автор записок добавляет, что от подобного рода отвратительной пищи, в связи с грязной одеждой, большею частью без белья, русские распространяют от себя такой скверный запах, что «прожив три-четыре дня в той или другой горнице, окончательно заражают в ней воздух и на долгое время оставляют после себя запах, так что для иностранца комната становится необитаемою». Впрочем, Юль замечает также, что некоторые русские офицеры, обедавшие у него в посту, употребляли в пищу и мясо.

Особенно заинтересовали автора русские бани, которые вообще привлекали внимание чужеземцев. «За городом, — пишет Юль, — мне случилось видеть, как русские пользуются своими банями. Несмотря на сильный мороз, они выбегали из бани на двор совершенно голые, красные, как вареные раки, и прыгали в протекавшую по близости реку. Затем, прохладившись вдоволь, вбегали обратно в баню, но прежде чем одеться, выскакивали еще и, долго играя, бегали по морозу и ветру. В баню русские приносят березовые веники в листах, скребут и царапают себе тело, чтобы в него лучше проникала теплота и шире отворялись бы поры»...

«В России, — прибавляет автор, — от всех болезней лечат три доктора, пользуя всех как больных, так и здоровых. Первый доктор — это русская баня, второй — водка, которую пьют, как воду или пиво все те, кому позволяют средства, и третий — чеснок (не лук ли?), который русские не только употребляют, как приправу ко всем яствам, но и едят сырой среди дня....

Хотя, как выше упомянуто, Нарва после 1704 года и осталась в стороне от боевой арены, однако и до нея долетали отзвуки баталий, русские жители её следили за успехом русского оружия на отдаленных театрах войны; через Нарву проходили и возвращались победоносные русские войска; в Нарве была отпразднована полтавская победа. В лютеранской и православной церквах были прочитаны с кафедры сообщения о знаменательной битве со шведами и затем совершено благодарственное молебствие. Некоторое время спустя, когда русские силы начали стягиваться в Эстляндию и Лифляндию, весьма значительная армия, предназначенная для осады Ревеля, раскинулась лагерем в нарвских окрестностях. Здесь именно расположилось 19 пехотных полков, три полка драгун и 1000 казаков с большим количеством полевых орудий. Со времени баталий 1700 и 1704 г.г. Нарва не видала столько войска! Юль нередко присутствовал на смотрах русских войск и в записках своих отзывался с похвалою относительно их обучения. Так, по приглашению коменданта Зотова, он ездил смотреть обучение его батальона, состоявшего из 700 человек, и писал по этому поводу, что солдаты были обучены так же хорошо, как любой датский полк. «Разница заключалась разве в том, что все приемы они делали быстрее, чем наши (датские) солдаты, хотя делали их точно также одновременно. Стрельбу они производили равным образом отлично, подобно любому иностранному полку, как повзводно, так и общими залпами».

В бытность свою в Нарве датский посланник познакомился, как мы упомянули, с некоторыми замечательными представителями петровской эпохи, посетившими в то время Нарву или жившими в ней; то были: Зотовы, отец и сын, первый, прозванный в шутку патриархом известного «всепьянейшего собора», любимец Петра, бывший прежде его дядькою, второй — комендант Нарвы и, кажется, впоследствии сенатский обер-секретарь, которому был поручен царем надзор даже над самими сенаторами; генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин, известный сподвижник Петра Великого (бывший одно время эстляндским генерал-губернатором); Кирилл Алексеевич Нарышкин, сначала нарвский и ямбургский обер-комендант, а затем комендант с.-петербургский и губернатор московский, один из членов суда над царевичем Алексеем Петровичем; адмиралтейский советник Кикин, впоследствии сторонник царевича Алексея Петровича в неравном споре его с отцом, генерал Брюс, немец по происхождению, но родившийся в Москве, и, следовательно «alt Teutscher», по ироническому выражению тогдашних заграничных немцев, которые, как утверждает Юль, относились с презрением к обрусевшим иностранцам и упомянутую кличку считали унизительною.

Эти лица и целая галерея других, менее заметных, очерчены в записках датского посланника с большою наблюдательностью, но не вполне беспристрастно. Посланник укоряет их в невежестве, грубости нравов, надменности и других пороках, и все это потому, что или ему не сделали первому визита, или учредили тайный надзор над ним и его людьми, или же вообще как-нибудь задели его самолюбие.

Между тем Юль постоянно пользовался гостеприимством русских людей, на обедах ему отводилось второе место после генерал-адмирала (Апраксина), за ним ухаживали; некоторый же надзор за ним и его свитою объяснялся, конечно, военным положением. При всем том ему показывали расположение и численность русских войск, при нем делали учение и смотры, он подробно обозрел нарвскую и ивангородскую крепости. Он, очевидно, домогался чрезмерного почета, думая, что приехал в страну варваров и забывая, что имел дело с родовою русскою знатью, еще не забывшею былого местничества и не желавшею преклонять выю перед приезжим чужеземцем....

15-го ноября (1709 г.) Было получено в Нарве от государственного вице-канцлера Шафирова письмо, в котором извещалось о скором прибытии царя, а 30-го ноября в 4 часа пополудни прибыл в Нарву и сам «его царское величество», при салюте из 177 орудий. Посланник хотел было встретить царя за городом верхом на коне, как, якобы, предписывал ему его долг, но коменданты воспротивились этому, сказавши, что предварительно должны доложить о нем царю. Это весьма основательное возражение Юль опять-таки приписал русскому высокомерию.

По приезде в Нарву, Петр, как можно понять из цитируемых нами записок, остановился у старика Зотова, но представление царю посланника состоялось в квартире обер-коменданта. Прежде всего Петр осведомился о здоровье датского короля, затем опросил Юля о подробностях, касающихся собственно его личности; за обедом царь посадил посланника рядом с собою и все время разговаривал с ним по-голландски и настолько задушевно, что, по словам самого Юля, «казалось, он был моим ровнею и знал меня много лет». Во время обеда пили за здоровье датского короля, при чем Петр сам подал посланнику чашу. В комнате, где обедал царь, расположилось несколько шутов. Они, как пишет Юль, «орали, кричали, свистели, дудели, пели и курили», не стесняясь присутствием монарха и даже обращая нередко свои крики к нему.

Попутно Юль описывает наружность Петра. «Царь очень высок ростом, — записано в дневнике посланника, — носит собственные короткие коричневые вьющиеся волоса и довольно большие усы, прост в одеянии и приемах, но весьма проницателен и умен». За обедом царь сидел опоясанный мечом, снятым в полтавской битве с шведского генерал-фельдмаршала Реншильда. Он подробно рассказывал посланнику о полтавском бое, о чуме в Пруссии и Польше и говорил, что не сомневается в дружбе датского короля. Обед затянулся до вечера. При этом много было выпито, и велись такие разговоры, которые, по словам Юля, «могли бы скорее послужить предметом секретного донесения», чем найти место в его записках.

Не рисуется ли перед глазами читателя простая и величественная — величественная именно в простоте — фигура царя, сидящего за обеденным столом с мечем, взятым с поля мировой битвы? Подвиги отваги и геройства на поле брани сменились здесь приятною беседою за кружкою доброго вина. Царь, не хвалясь, в простой задушевной беседе рассказывает чужеземцу о подробностях достославного боя, пьет здоровье дружественного короля, ведет интимные речи, прерываемые выходками придворных шутов... Царственная простота сказалась затем в посещении Петром больного повара посланника, который приходился родным братом царскому повару. Сделав визит и самому Юлю, царь проехал мимо его крыльца в санях, стоя на запятках у «патриарха» Зотова, и таким образом проследовал через весь город.

Эти две картины — обед и езда царя — так и ждут талантливой кисти, так и просятся на полотно!

Петр Великий, по взятии Нарвы, вообще бывал в ней неоднократно. 19 августа 1704 года здесь являлся царю полномочный посол польского короля Дзялынский, подписавший в Нарве, вместе с русским уполномоченным Ф. А. Головиным, оборонительный и наступательный союз между Россиею и Польшею. В тот же день Петр уехал в Дерпт, откуда 12 ноября снова вернулся в Нарву, довольный, по выражению барона Гюйссена, утехою, которую там имел, и пробыл здесь до 6 декабря. На следующий день, по прибытии (18 ноября), царь принимал в Нарве турецкого посла.

В 1706 году он пробыл в Нарве с 20 по 25 марта и провел здесь Пасху. В ноябре к именинам князя Меньшикова царь снова прибыл в Нарву и осмотрел здесь не только крепостные строения и дела комендантского управления, но почти каждый дом. Вечером 23-го ноября была иллюминация: «горели проблемы» (по выражению журнала П. В.). В том же году состоялось повеление, чтобы из Пскова и Нарвы «был привезен в Петербург тамошний аспид и из него поделаны фонтанные лохани». В июне того же года царь снова был в Нарве и показывал выписанному из Воронежа мастеру шведские суда, требовавшие починки. Выехав затем в Псков, он писал отсюда нарвскому обер-коменданту Брюсу, чтобы он на мысу острова, находящегося у моря, приказал пни дубового леса, который понапрасну вырублен, беречь, так как от них могли быть отпрыски. В декабре того же года (с 11-го по 15-ое) Петр опять был в Нарве вместе с царевичем Алексеем Петровичем.

25 июня 1708 года Петр Великий выехал из Петербурга в Нарву в сопровождении сестры Наталии Алексеевны, цариц Марфы Матвеевны и Прасковьи Федоровны, старших царевен, дочерей Иоанна, и Екатерины, а также князей Федора Юрьевича Ромодановского и Бориса Алексеевича Голицына. В Нарве царь отпраздновал свои именины, которые были ознаменованы освящением в православный храм, в присутствии государя, нынешнего Спасо-Преображенского собора. После этого Петр с Екатериною отбыли в армию.

Летом 1712 года, по дороге в Померанию, где действовала против Швеции русская армия в союзе с Даниею и Польшею, Петр Великий снова посетил Нарву. С ним была и Екатерина, прибывшая сухим путем; сам же царь приехал по морю на шнаве, именем Лизета, которая, по словам Петра, так легка была на ходу, что все от нея отстали. Осмотрев крепостные строения и отдав нужные приказания обер-коменданту Нарышкину, царь милостиво принимал городское купечество, которое, пользуясь случаем, ходатайствовало:

1. О взятии с него пошлины против с.-петербургской, по 10 денег с рубля, а не по гривне,
2. О ненаряжении с него впредь подвод,
3. О пожаловании нарвским жителям, выведенным по царскому указу в Вологду, для постоев и складки товаров, безденежно дворов
   и 4) о разрешении торговать как в С.-Петербурге, так и у города Архангельского на тех же правах, как и другим подданным его величества дозволено.
   На эту просьбу нарвских купцов 12 июля 1712 года последовали следующие царские резолюции в Эльбингене:
4. О пошлинах — к управляющему нарвскою таможнею Корсакову,
5. О невзимании с них впредь лошадей — к обер-коменданту Нарышкину с таковым при том повелением, что если будут с них взяты, то смотреть накрепко, чтобы взятые те лошади им были возвращаемы, а которые им до того не возвращены, возвратить;
6. О даче безденежно квартир на Вологде согражданам их — в сенат,
7. О торговании им в С.-Петербурге на таком же основании, как и другим подданным дозволено — в с.-петербургскую таможню
   и 5) о такой же свободной торговле им в городе Архангельском и во всей губернии оного, — к тамошнему начальству.

Царские резолюции были сообщены бургомистру Нарвы Христиану Гетте при следующем письме канцлера графа Головкина: «По поданной царскому величеству челобитной получа от его величества соизволение, надлежащие указы при сем к вам, за отверчатыми печатьми, посылаю, которые вы можете наилучшим способом от себя вручить и разослать, и надеюсь, что вы теми его величества указами будете довольны».
Отправляясь за границу в 1716 году, Петр снова проследовал через Нарву. В следующем году, возвращаясь из Франции, он оставил императрицу в Мемеле, а сам поехал «налегке на почте» в Нарву, куда прибыл 7 октября. На другой день, встретив государыню, он отправился на стеклянные заводы, находившиеся в деревне Жабине, в 19 верстах от Нарвы, на левом берегу реки Луги; переночевав здесь, он продолжал свой путь к морю, и, пересевши на галиот, отплыл морем на Котлин остров. При свойственной ему исключительной подвижности, он бывал в Нарве и после этого еще много раз.
Столь часто посещая Нарву, Петр, как и в других городах, лично знал всех правящих лиц, был у них, принимал от них доклады, интересовался их судьбою.
В 1710 году, 1 июля царь писал, между прочим, обер-коменданту Нарвы Нарышкину: «Уведомились мы о смерти генерал-майора Шлюнда, что ему нечаянно случилось (о чем зело сожалеем, что так ему случилось); пожитки и деньги, которые после него остались, пересмотри сам и вели переписать именно, также и книги и инструменты и письма с описью вместе пришли сюда. Также вели сделать анатомию и осмотреть, отчего ему такая внезапная смерть случилась и потом велите его в Нарве честно схоронить, а офицеров, которые с ним вместе приехали, отправьте сюда. Pieter».
В Нарве по сие время сохраняется дом, где вообще останавливался Петр Великий. Мы говорим — «вообще», так как бывали случаи что царь располагался и в других домах (например, у Зотова, как указано в записках Юля). Вышеупомянутый дом, составляющий достопримечательность города Нарвы, находится на углу рыцарской улицы и набережной реки Наровы и до сих пор носит наименование «дворца Петра Великого». Здесь ежегодно в день взятия Нарвы, 9 августа, после крестного хода вокруг городских стен, служится лития по усопшем завоевателе города.
Есть известие, что уже в 1706 году в Нарве праздновалось её взятие. Именно князь Шаховской писал царю: «А я, государь мой, приехал в Нарву по свою жену и отпраздновали августа 9 дня нарвского взятия: хождение было на брест, а с бреста и вокруг всего города по стенам с архимандритом псковским и с певчими и со множеством народа, и пели и пили довольно».
Г. Скроботов сообщает, что, по преданию народному, во время жизни Петра крестный ход также направлялся во дворец, и здесь духовенство служило молебен о здравии государя, а затем, по его смерти, стало служить литии.
В XVII столетии здание, называемое дворцом Петра Великого, принадлежало нарвскому бюргеру Якову Ниману, который в 1697 году продал его бюргеру Иоганну Луде. От Луде этот дом, по заявлению г. Роткирха (на 18-м заседании нарвского археологического общества, бывшем в 1866 году), перешел к Меньшикову. «Государь в бытность свою в Нарве — по словам названного лица — постоянно (только как мы видели, не постоянно) пребывал в доме князя Меньшикова, и именно это обстоятельство послужило основанием к названию дома его (то есть Меньшикова) дворцом Петра Великого, наименование, которое укрепилось за ним устным преданием полутора века». Г. Скроботов опровергает это мнение и, напротив, полагает, что у Петра Великого был свой дворец в Нарве, и что царь, по присущему ему обыкновению, лишь посещал дом Меньшикова, неизвестно, однако, где находившийся.
Что же говорят исторические факты?
Некоторые источники категорически свидетельствуют о том, что Петр Великий имел свой дом в Нарве.
В сохранившемся доселе лифляндском календаре на 1708 год имеется помета неизвестного владельца этого календаря: «den 29 Martij fingen die Maurer in Ihro Zaarschen Majestät Hause an zu arbeiten bei den Kammern, und brach der Töpfer Martin Fischer heute den Ofen aus Ihro Zaarschen Majestät Schlafzimmer ab». Эти работы «в доме его царского величества», по словам г. Скроботова, делались ко дню именин государя, который как мы видели, в 1708 году праздновал свое тезоименитство в Нарве и присутствовал 29 июня на освящении лютеранской церкви Иоанна Иерусалимского, обращенной в православный храм во имя Спасо-Преображения.
Другое свидетельство о существовании в Нарве дома для царя заключается в письме к Петру новгородского митрополита Иова (1708 года), который, призывая победу на врагов и сравнивая Петра с «кротким Давидом», некогда победившим «пращею и копьем иноплеменника гордаго Голиафа», затем прибавляет: «Еще рабски прошу неизреченныя Божией щедроты, дабы новозданный ти дом царский в новопожалованном твоем граде Нарве Господь наш Иисус Христос, якоже изволи внити под кров дома Закхеева и спасение самому ему и всему дому его даровати, так и ныне благодатию всесвятаго своего духа новосозданный дом твой царский, иже в Нарве, благословит и освятит и вся жилища в нем миром оградит и утвердит его на твердом камени, по божественному евангельскому гласу, и яко ни зверь, ни вода, ни огонь, ни что противное разорити и повредити я возможет, и всех в нем живущих силою своею божественною сохранит в безопасности вредения, от всякия противныя силы находящия да соблюдет, даруя тебе, всепресветлейшему нашему монарху, богатыми своими дарованиями мир безмятежный и доброгласие и всякое благообщие земных и небесных».
Вместе с этим письмом митрополит прислал на благословение «новозданного оного дома» образ Премудрости Слова Божия, да на новоселье сто рублей, хлеб, два меха меда красного, мех меда вареного и просил пожаловать его, «нищаго богомольца своего», принять его дары и кушать во здравие.
К этим письменным данным можно прибавить еще свидетельство устного предания. По завоевании Нарвы, для царя, пробывшего здесь некоторое время, очевидно, был взят дом и, как говорит предание, — ближайший к крепостному валу, то есть именно тот, который ныне называется дворцом Петра Великого. По словам того же предания, впоследствии Петр Великий приказал купить этот дом у его владельца серебряных дел мастера Якова Луде. При этом, будто бы, занятый продолжающеюся войною со шведами и другими важными государственными делами, Петр забыл выслать Луде деньги за дом. Тогда Луде подал жалобу в суд на полковника преображенского полка (вернее, не на капитана ли, каковым числился в этом полку Петр), купившего у него дом и задержавшего деньги за него. По рассмотрении этой жалобы, суд постановил взыскать с должника сумму и проценты, и при этом царь, рассматривавший приговор, будто бы, прибавил: «не только с процентами, но и протори и убытки».
Из приведенных указаний можно с несомненностью заключить, что здание, именуемое ныне дворцом Петра Великого действительно служило жилищем для могущественного завоевателя Нарвы. Возражают против этого ссылкою на два письма Петра Великого к Меньшикову, находившемуся с войсками у Полоцка, писанные 20 и 24 марта 1706 года.
В первом письме царь, поздравляя своего любимца с наступающим праздником Пасхи, между прочим, упоминал: «В вашем доме все отчасти помолились».
В другом письме он сообщал: «Сего дни по обедни первое были в вашем доме и разговелись и паки при окончании сегодня окончили веселие в вашем доме». Г. Роткирх высказывает мысль, что «если бы так называемый дворец принадлежал Петру Великому, то естественнее было бы праздновать государю день Воскресения Христова в своем дворце, нежели в доме князя Меньшикова».
Эта мысль, на основании которой затем строится вывод, что Петр не имел своего дома в Нарве, потому и разговелся в семье Меньшикова, однако, не представляет чего-либо вполне устойчивого и определенного. Да и сам г. Роткирх не выражает притязаний на непогрешимость своего предположения. Из писем Петра можно лишь заключить, что у Меньшикова также был дом в Нарве, и что Петр Великий часто бывал в этом доме. Что царь разговелся здесь в 1706 году, в этом нет ничего удивительного: в доме местного генерал-губернатора было, вероятно, веселее, чем в нежилом вообще царском дворце. К тому же, по точному смыслу второго письма, Петр в доме Меньшикова провел не целый день, а лишь рано утром разговелся здесь и затем «при окончании сего дня», то есть вечером снова прибыл сюда. Где же царь провел целый день? Допустим, разъезжал по разным местам; но ведь не весь же день. Думается, что часть дня Петр провел в своем дворце, где, конечно, принимал обычные доклады, писал письма, наконец, просто отдыхал, переодевался и тому подобное, во всяком случае, если бы у него не было своего дворца и если бы он действительно останавливался у Меньшикова, то ему незачем было бы указывать, что он был в доме Меньшикова лишь утром после ранней обедни и вечером.
Существование дома Меньшикова в Нарве не подлежит спору. Исторически известно, что, по завоевании Нарвы, перед домом Меньшикова была поставлена новая мортира, наполненная вином, из которой сам царь черпал и пил за здоровье своих соратников. Нарвские старожилы говорят, что Меньшиков жил напротив дворца Петра Великого, в доме, принадлежащем ныне г. Лаврецову.
В записках датского посланника Юста Юля (которого мы подробно цитировали) имеются указания на то, что у Меньшикова был еще загородный дом в окрестностях Нарвы. Он именно упоминает, между прочим, что князь Александр Данилович Меньшиков владел под Нарвою весьма живописным садом, разбитым в местном вкусе. «Сад расположен — говорится в записках — в долине между двумя высокими скалами. Мимо этих скал протекает та самая река, которая отделяет Нарву от Ивангорода. В саду есть прекрасная оранжерея со многими узкими отделениями, снабженными каждое печкою. В отделениях имеются люки для регулирования температуры. В саду также есть много красивых сводчатых аллей».

Очевидно, сад, которому двести лет тому назад затеи старого барства придавали своеобразно-красивый вид, примыкал к дому, служившему летней резиденцией Меньшикову. Судя по приведенному описанию, дом этот помещался в местности, называемой Иоахимсталем. Действительно, как мне приходилось слышать (от Г. И. Вагнера), несколько десятков лет тому назад в Иоахимстале были еще видны остатки фундамента, на котором, в давние, по-видимому, времена стоял обширный барский дом.

Общий вывод, к которому необходимо прийти, заключается, по нашему мнению, в том, что Петр Великий, по завоевании Нарвы, часто посещая ее, имел здесь свой особый дом, или дворец, независимо от домов Меньшикова, и именно тот, с которым поныне связано имя великого монарха. Быть может, в отсутствие царя этот дом весь или в части отводился для жительства комендантам Нарвы, но во всяком случае это был дом Петра Великого в том смысле, что здесь царь останавливался, бывая в Нарве, и имел свою обстановку, частью сохранившуюся доселе.

Дальнейшая история этого дома немногосложна и поучительна. Судя по надписи, сделанной на купчей крепости, хранящейся поныне во дворце Петра Великого, дом этот в 1726 году перешел к императрице Екатерине I. Затем по смерти Екатерины I из царствующих особ в нем уже никто не жил подолгу. Лишь в 1780 году Екатерина II, в бытность свою в Нарве, останавливалась во дворце Петра Великого и принимала в нем представителей от местного войска, нарвского магистрата, от граждан Нарвы и русского купечества. Впоследствии дворец перешел в военное ведомство и был отведен для жительства коменданту Нарвы, который распорядился помещением архива в нижнем этаже комендантского управления. В 1863 году, по высочайшему повелению, упразднена нарвская крепость, крепостные верки переданы городу, а древние стены Ивангорода, ливонский замок и вышгород, как памятники древности, вверены попечению военного ведомства. В ведении сего последнего был оставлен и дворец Петра Великого.

В 1865 году нарвское общество граждан «большой гильдии» возбудило ходатайство перед военным министром (Милютиным) о передаче этому обществу дворца Петра Великого со всеми хранящимися в нем предметами прежнего времени, которые, находясь в весьма близком отношении к истории города Нарвы, не могли не иметь весьма важного значения для местного археологического общества, основанного членами большой гильдии. Ходатайство это было уважено. Дом Петра передан просителям в полное распоряжение и собственность, но под условием, чтобы гильдия сохраняла в неприкосновенности предметы древности, переданные ей вместе с домом, ремонтировала и отапливала его на свой счет.

Вход во дворец Петра Великого — с рыцарской улицы, у так называемого темного сада. Подъезд наружный, с кровлею, поддерживаемою четырьмя деревянными колоннами; кровля увенчана деревянною фигурою Марса, довольно безобразною. (Прежде была другая статуя Марса, несравненно лучше). К подъезду с трех сторон ведет 6 каменных ступеней. Кроме этого главнаго входа, во дворец имелось еще двое дверей: одна с остерской улицы, существующая и поныне, другая — со стороны бастиона «Пакс», где ныне сквер. Этот последний вход, или вернее выход представлял характеристическия особенности старых шведских времен: он находился во втором этаже здания, и от него спускался деревянный подъемный мостик прямо на вал упомянутого бастиона; теперь нет ни вала, ни мостика.

На литографии 1856 года, представляющей разные виды Нарвы, изображен, между прочим, и дворец Петра Великого со старою стройною фигурою Марса и с подъемным мостиком, ведущим на вал. Этот же вид дворца помещен и у Фурмана («Нарва. Нарвская легенда. Путевые заметки и впечатления»). Затем в истории Петра Великого Брикнера (СПБ. 1882 г.) Имеется также изображение дворца, неизвестно откуда заимствованное, но совершенно искаженное, с подписью «Дом, в котором жил Петр Великий в Нарве, в его настоящем виде». Здесь, между прочим, также изображен не существующий ныне подъемный мостик, спускающийся на вал.

Собственно дворец помещается во втором этаже здания; нижний же этаж, состоящий из шести комнат, занят смотрителем и дворником. Кроме того, в доме имеется еще пустой мезонин в два окна и подвал из 10 сводчатых помещений. С южной стороны к зданию примыкает сад в 84 квадратных сажени.

Во второй этаж, где, как упомянуто, и имел собственно пребывание Петр Великий во время своих наездов в Нарву, ведет берущая свое начало в сенях у главного входа внутренняя деревянная лестница в 22 ступени. Здесь имеются прихожая зала и семь комнат. Комнаты, в которых жил завоеватель Нарвы, заняты ныне мебелью петровского времени и собранием разных предметов, имеющих отношение к Петру и к истории Нарвы. Комнаты дворца светлы и приветливы; довольно высокие потолки, по большей части, украшены разрисованными полотнами. На плафоне обширной прихожей имеются следующие аллегорические изображения и надписи: 1) Купидон на орле с надписью: «Высокий счет»; 2) готическая двухэтажная башня с надписью: «Непостоянство мне порочно»; 3) якорь с изречением: «Ничто сего не страшит»; 4) пила, на одном конце её висит меч, на другом медаль, надпись: «Что сие может?»; 5) пылающая бомба с угрозою: «Горе кому достанется» и 6) руль, с пояснением: «Над водами власть имеет».

В зале с большим плафоном, изображающим Минерву, имеется прекрасный паркетный пол. Затем плафон комнаты служившей, как предполагают, кабинетом Петру Великому, украшен аллегорическим изображением Ливонии, в виде женщины, которую Победа освобождает от оков. Надпись гласит «Egeria restituit». По углам и сторонам имеется еще восемь различных аллегорических изображений; например, Нептуна с трезубцем и надписью: «Imperat mari», лодки, пристающей к берегу, с надписью: «Subitur sic videre partum» и тому подобное, принимая в свое ведение дворец Петра Великого в Нарве, местное археологическое общество поручило своему секретарю г. Ганзену, автору немецкой истории Нарвы, отличавшемуся любовью к старине и бывшему, можно сказать, душою названного общества, составить опись принимаемому имуществу.

В 15 заседании археологического общества г. Ганзен сообщил краткое описание дворца и представил инвентарь находившихся в нем предметов старины. Этот инвентарь считаем полезным привести здесь в переводе на русский язык с некоторыми, со своей стороны, пояснениями.

№ 1. Зала (в 8 окон с печью и камином):

1. Икона Спасителя в золотой раме,
2. Изображения апостолов Петра и Павла в черных лакированных рамах,
3. Изображение Марии Магдалины в такой же раме,
4. Портрет (живописный) Петра Великого в золоченой раме,
5. Портрет императрицы Екатерины II в золоченой раме; в современной (1897 года) описи неправильно указано, что это — портрет императрицы Елизаветы Петровны;
6. Картина, изображающая Карла XII на коне в одной из битв, по мнению Ганзена (которое, однако, опровергается), — под Нарвою;
7. Портрет князя Меньшикова в золотой раме,

Мебель в зале следующая:

1. 5 венецианских зеркал в золоченых рамах,
2. Диван и 22 стула березового дерева, окрашенные белой масляной краской с зелеными разводами, обитые зеленым барканом; к ним холщевые чехлы;
3. Кресло березового дерева, лакированное под орех, также обитое зеленым барканом; к нему чехол;
4. 2 подзеркальных столика березовые, выкрашенные белою краскою, с мраморными досками;
5. Хрустальная (стеклянная) люстра; в новейшей описи она не значится: как говорят, она разбита, вследствие неосторожного обращения;
6. Большой шкаф ясеневого дерева с резьбой, лакированный под орех; на нем имеется дата, что он построен в 1647 г.
   В этом шкафу хранятся следующие предметы:
   а) Купчая на дом (вышеупомянутая),
   б) хрустальный бокал тонкой работы с разбитою нижнею частью, в кожаном футляре; на этом бокале имеются профильные прекрасной работы изображения Петра Великого и Августа II, короля польского;
   в) 9 стаканов,
   г) графин,
   д) две глиняные пивные кружки; к ним недостает оловянных крышек;
   е) полоскательная чашка фаянсовая (по указателю 1897 г. — саксонского фарфора);
   ж) две разбитые тарелки,
   з) палка с делениями для измерения,
   и) толстая камышевая трость,
   к) дубинка; по преданию, эта дубинка принадлежала Петру и, по какому-то случаю, он пригрозил ею однажды членам нарвского магистрата. Было ли это в действительности, конечно, трудно поручиться, но корень этого предания один и тот же с рассказами о том, как разгневанный царь учил дубинкою провинившихся подданных. По длине нарвская дубинка очень подходит к росту Петра Великого;
   л) две пары башмаков,
   м) 17 салфеток и утиральников,
   н) 12 скатертей.

Комната № 2:

1. 2 кресла и 6 стульев, березовые под орех, крытые красным барканом, с чехлами;
2. Стол с золочеными украшениями и мраморною доскою,
3. Зеркало в черной лакированной раме с золотыми украшениями,
4. 4 больших голландских ландшафта в черных рамах с золочеными украшениями. В числе голландских ландшафтов, в изобилии встречаемых во дворце Петра Великого, заслуживает упоминания один небольшой, писанный на доске гусиным пером известным голландским художником Ван дер Вельде в 1654 году, изображающий голландский флот под парусами. По преданию, этот вид привез в Нарву сам царь из Голландии. Виллем ван дер (или де) Вельде (1633—1707) славился именно, как неподражаемый маринист. Большая часть его картин перешла в Англию, куда он и сам переселился по предложению короля Георга II. Марины Вельде продавались чрезвычайно дорого (за одну он, например, получил 20000 фунтов стерлингов). В нашем эрмитаже имеется только две картины Вельде, «Рейд и штиль», так что нарвский морской вид является весьма ценным дополнением к этим маринам.

Комната № 3:

1. Стол, а на нем модель военного корабля Шлиссельбург о 33 орудиях,
2. Древко от шведского знамени, полуистлевшего,
3. 2 больших голландских ландшафта в черных рамах с золочеными украшениями.

Комната № 4 (спальня):

1. Образ Марии Магдалины в золоченой раме,
2. 2 зеркала в черных с золочеными украшениями рамах,
3. Выкрашенная белою масляной краской кровать с занавесами из зеленой шерстяной материи. По росту Петра Великого, эта кровать представляется слишком малою;
4. 2 кресла и три стула под орех с плетеными из камыша спинками,
5. Бюро орехового дерева с датою 1702.
   Комната № 5 (Kleiderkammer); в ней большой сундук, обтянутый тюленьей кожей, содержащий:
6. 3 компанейских знамени нарвского пограничного батальона 1765 года.
7. 3 медных наконечника к знаменам,
8. Шкуру пантеры и
9. Картину библейского содержания.

Комната № 6:

1. Голландский ландшафт в черной раме с золочеными украшениями,
2. Восьмиугольный стол с изображенною на нем масляными красками картою Балтийского моря,
3. Угломер.

В других комнатах и на галлерее находились лишь зеркало в черной раме и оконная рама (в свинцовой оправе) на 40 стекол.
Таковы предметы, принятые в 1866 году большою гильдиею вместе со дворцом.
Затем постепенно дворцовый инвентарь пополнялся, но, конечно, весьма незначительно сравнительно с тем, что было принято в самом начале, и что послужило главным основанием музею. Прибавилось именно собрание книг, манускриптов и монет. В числе последних имеется несколько монет, чеканенных в Нарве.
Из отдельных предметов, поступивших во дворец после 1865 года, заслуживают упоминания: шпага без эфеса золингенской стали с надписью «Vivat Zaar Peter Alexejewitsch 1710», живописные портреты нарвских бургомистров Шварца (1627—1699), Арпса (1731—1746) и Кромпейна (1735—1760), изображения гербов города Нарвы 1426 и 1525 годов, несколько видов г. Нарвы и нарвских сражений, а именно: два вида Нарвы и водопада 1633 года, несколько снимков с Нарвы 1830 г.; изображение победы Карла XII в 1700 году (современная шведская гравюра), того же содержания русская литография (из Устрялова), вид водопада (гравюра) 1780 года, фотография с картины Коцебу «взятие Нарвы 9-го августа 1704 года», изображение артиллерийского боя при устье реки Наровы в 1855 году (из морского сборника); кроме того — разные предметы вооружения, снаряды, между прочим — каменные ядра 1558 года, которыми русские из Ивангорода бомбардировали Нарву, некоторые старинные предметы домашней утвари, несколько памятников старины, принадлежащих собственно городскому управлению (седалища бургграфов, бургомистров и ратманов, надписи, напр. С «темных» ворот, статуя Меркурия с биржи, позорный столб, к которому привязывали преступников и тому подобное).
Члены «большой гильдии» содержат дом и обстановку в большом порядке, но мы позволим высказать здесь мнение, что дворец Петра Великого, составляющий общегосударственное достояние, уместнее было бы изъять, хотя бы за известное вознаграждение из ведения одного, сравнительно немногочисленного, немецкого сословия Нарвы и передать его городу или же дворцовому ведомству, наравне со старыми дворцами в других городах.
Для возможно полной характеристики рассматриваемой эпохи истории г. Нарвы, считаем не лишним привести административно-статистические и торговые сведения о Нарве и нарвской провинции последних лет царствования Петра Великого.
Нарва, присоединенная в 1719-м году к с.-петербургской губернии, была, в свою очередь, главным городом в провинции нарвской. Комендантом в Нарве после Зотова был Александр Салтыков. В его распоряжении состоял гарнизон, в котором числилось 35 штаб- и обер-офицеров и 1332 нижних чинов и унтер-офицеров. Гарнизон этот содержался на ревизские души калужской провинции. Артиллерия, находившаяся в Нарве и Ивангороде, состояла из 105 пушек медных, 332 чугунных, 12 мортир медных, 16 чугунных и 5 гаубиц. Всею этою артиллериею ведал один офицер при 42 артиллеристах.
На содержание коменданта царем были определены доходы со слободы Сыренска. Сборщиком податей (фискалом) во всей провинции нарвской состоял Иван Ладыженский.
Что касается численности мирных граждан, то в обеих крепостях и предместьях Нарвы насчитывалось купцов, цеховых ремесленников и разного звания людей 1202 мужского пола (о женском поле, к сожалению, сведений не сохранилось), в том числе 97 русских купцов, переведенных в Нарву, по указу царя, из разных городов. Все эти жители Нарвы, кроме военных и дворян, состояли в ведении магистрата.
Магистрат разделялся на две камеры: в первой состояло 2 бургомистра — юстиции и полиции; вторую составляли президент, 7 ратманов, 2 ассесора, нотариус, фискал и 13 человек разных низших служителей. В заведывании магистрата находились: полиция, школа, госпиталь, портовые и акцизные служители, доктор, казначей, брандмейстер, архитектор, типографщик, рыночные и над строениями надзиратели, браковщики и другие разные городские служители, число которых простиралось вообще до 52 человек. Магистрат, как и вся провинция, непосредственно были подчинены правительствующему сенату и петербургским немецким юстиц-коллегии и камер-конторе лифляндских и эстляндских дел. Город имел свои доходы, на которые содержалось нарвское немецкое духовенство, магистрат и все гражданские чиновники.
Торговля вывозная производилась мачтами, брусьями и досками, которые доставлялись к порту реками Лугою и Наровою; что же касается других товаров, то торговля ими была ограничена царским указом 1721 года, которым предоставлялось лишь привозить в Нарву продукты из одного города Пскова и его уезда. Очевидно, этот запретительный указ был вызван стремлением царя направить торговлю к любимому его детищу С.-Петербургу. Это запрещение действовало до 1766 года. Кроме того, направляя свои заботы к сбережению лесов, годных для кораблестроения, Петр Великий указом от 26 января 1721 года дозволил нарвским жителям рубить лес, для отпуска в море, лишь в новгородском, старорусском и ямбургском уездах, причем длина леса, дозволенного для порубки, была определена от 18 до 30 футов, толщина от 8 до 10 вершков. Впрочем, в 1723 году разрешено было рубить и мачтовый лес по рекам Луге и Плюсе, но длиною не более 65 футов, а толщиною в нижнем отрубе (в 3 саженях от корня) 20 дюймов, а в верхнем 12 дюймов. Доходов в казну в 1724 году было таможенных и «других мелочных» 25,365 рублей 2 коп. Для удобства жителей в Нарве существовала почтовая контора, а за городом Петр Великий завел кожевенный «пумповый завод по английской методе». Завод этот устроен, по распоряжению царя, в 1717 году. Сюда был переведен ярославский кожевенник Степан Истомин, которому был отдан в вечное владение бывший двор нарвского купца Федора Абрамова.
Мы видели из предшествующего изложения, что в старину, значительно ранее Петра, торговля города Нарвы была в блестящем положении. Северная война, а затем соперничество Петербурга значительно уронили нарвскую морскую торговлю, для поднятия которой на прежнюю высоту потребовалось много лет.
Приведем здесь погодную таблицу приходящих в Нарву судов до северной войны и во время её. Из этой таблицы особенно наглядно виден упадок торговли в Нарве, в зависимости от тяжелого военного положения:

 

С 1704 по 1718 год число приходивших кораблей насчитывалось единицами.
Хотя через несколько лет по заключении ништадтского мира число приходящих к Нарве кораблей значительно увеличивается, (например, как видно из сохранившихся ведомостей, к нарвскому порту в 1724 году пришло 115 иностранных кораблей, тогда как к Ревелю — всего 62, а к Выборгу, лишь 28), однако упадок торговой деятельности в Нарве при Петре Великом в зависимости от причин, упомянутых выше, был слишком заметен. Современник событий, камер-юнкер герцога голштинского (впоследствии женившегося на старшей дочери Петра Анне, от какового брака родился император Петр III) — Фридрих фон Берхгольц в записках своих за 1721 год упоминает о весьма жалком виде и бедности г. Нарвы.
«Вечером того же дня (16-го июня 1721-го года) приехал я в Нарву, но так как было уже поздно, и городские ворота давно заперли, то мы остановились перед городом на даче бургомистерши Геттен (конечно, — Гетте). Я и без того хотел остановиться там, потому что слышал от многих попадавшихся мне на станциях светских кавалеров, что во всем городе нельзя найти дома с конюшнею о десяти стойлах, а мне не хотелось разделять моих лошадей из опасения беспорядка; кроме того, я знал, что имел бы много неприятностей с конюхами, которые оба были пьяницы; на этой же даче как раз была превосходная конюшня для 10-ти лошадей. Из города (где увидели, как я проехал мимо городских ворот) тотчас прислали ко мне караульного солдата с вопросом, кто я такой, и есть ли у меня паспорт. Я отвечал, что принадлежу к свите его высочества герцога голштинского и паспорт имею. Вслед затем комендант, выслав ко мне своего адъютанта, велел сказать, что если я хочу въехать в город, то ворота тотчас отворят, и спросить, не знаю ли я, когда приедет в Нарву его королевское высочество. Я сказал, что выехал из Ревеля еще в прошедшую субботу, и потому не знаю, когда будет сюда его высочество; за предложение же въехать в город велел благодарить и отозвался, что уже слишком поздно, что лошадей давно отложили, и что, кроме того, я располагаю на другой же день, не медля, ехать дальше. Так как во всем предместьи не было возможности купить ни сена, ни травы, а у меня был паспорт от рижского губернатора Левена, где предписывалось выдавать мне их по всей дороге, сколько будет нужно, безденежно, то я показал его адъютанту, которого просил приказать людям принести для моих лошадей немного сена или указать, где бы я мог достать его на ночь. Прочитав мой паспорт, он объявил мне через извозчика (служившего мне переводчиком), что документ этот был действителен только до последней станции и что дальше он не имеет никакой силы, потому что Нарва принадлежит к другой губернии; но что я и без того могу положиться на г. Коменданта, который немедленно примет все меры для доставления мне необходимо; чтоб я сказал только, сколько именно овса и сена мне нужно, и он тотчас же велит взять и того и другого из царских магазинов, а что купить ничего нельзя не только в предместьи, но и в самом городе.
На следующее утро я отправился в город и встретился с одним молодым купцом из Риги, который в одно время со мною был в Париже, где мы и познакомились. Он повел меня в свою квартиру и был вообще чрезвычайно любезен; без него мне очень трудно было бы отыскать капитана Рамзе, к которому я имел поручение от полковника Брокендаля и если б он не пригласил меня отобедать с ним вместе, то мне не удалось бы даже поесть порядочно. Нарва была в такой бедности, что я не мог достать на дорогу чего-нибудь съестного и принужден был уехать безо всего. Мне указали гостинницу, где я надеялся получить что-нибудь; но и там отвечали, что господа голштинцы, недавно здесь проехавшие, захватили весь запас, так что осталось только немного копченого мяса и говяжий язык, которые необходимы для ежедневных посетителей. Я просил уступить их мне и представлял, что по всей дороге до Петербурга решительно ничего нельзя достать; но мне отказали под предлогом, что эти ежедневные посетители должны иметь передо мною преимущество. «Одним словом, Нарва была так бедна съестными припасами, что сказать нельзя. Говорят, это оттого, что отсюда все отправляется в Петербург».
Если Нарва была так бедна, что, по словам Берхгольца, в ней нельзя было найти даже сена и провианта, то тем более печальную картину представляли окрестности города и прилегающие к нему деревни и местечки. Доселе существующие названия расположенных около устья Наровы местечек Гунгербург (голодный город) и Магербург (тощий город) свидетельствуют о скудости и бедноте, пережитых ими.
В частности, относительно Гунгербурга существует такое предание. Петр Великий, будучи здесь по какому-то делу, — быть может, еще во время осады Нарвы — проголодался и попросил окружающих дать ему чего-нибудь поесть. Долго искали провианта, но ничего не могли найти. Царь приказал добыть хотя бы живого теленка, наскоро его зарезать и приготовить кушанье; но и теленка не могли найти по всему взморью. Тогда Петр (любивший, как известно, иностранные названия) дал местечку наименование Гунгербург, сохранившееся и по сие время.
Остается упомянуть еще, чем Нарва ознаменовала память великого ее завоевателя, столь часто жившего в ней и около нея в дни мира и смертоносных сражений. В 1872 году жители Нарвы, по случаю двухсотлетия со дня рождения Петра Великого соорудили на площади перед зданием ратуши памятник в виде обелиска со следующими надписями на русском и латинском языках:

Петру Великому
город Нарва
30-го Мая
1872 года.

Petro
Magno
civitas
a. D. III cal. Junias
MDCCCLXXII.

В том же году небольшим кружком лиц поставлен довольно изящный, увенчанный двуглавым орлом, монумент на Большом острове, где, по неправильному предположению, была главная квартира царя при осаде Нарвы в 1700 году. На этом памятнике имеются следующие надписи:

Двухсотлетие
Петра I
30-го Мая 1672
30-го Мая 1872,

и на другой стороне:

Сооружен
в память 200
летняго юбилея
Петра I
Великаго
Преобразователя
России.

Память о Петре жива в наименовании одного из форштадтов и одного из островов на Нарове — петровскими, а также в нарвском мореходном классе имени великого монарха, основанном в 1874 г. Первоначально в деревне Венкюль, по Нарове, а затем перенесенном в Нарву. В увековечение же подвига русских воинов, погибших на нарвских полях и стенах, воздвигнут на бастионе Виктория крест на плитняковом фундаменте с надписью:

Могила
храбрых русских воинов,
павших при взятии Нарвы
штурмом
9-го Августа 1704 г.

Наконец, к 200-летию первого боя под Нарвой (19 ноября 1700 года) полки преображенский, семеновский, и 1-ая батарея лейб-гвардии 1-ой артиллерийской бригады, развившаяся из петровской бомбардирской роты, соорудили близ деревни Вепскюль, где гвардия оказала Карлу XII мужественное сопротивление, памятник павшим героям. Он представляет из себя гранитную скалу с крестом, установленную на усеченной земляной пирамиде в 2,5 сажени вышины. Памятник окружен высочайше пожалованными пушками, поставленными в виде колонн. На черной мраморной доске надпись:

Героям-предкам,
павшим в бою
19 No 1700
л.-гв. Преображенский,
л.-гв. Семеновский
полки,
1-ая батарея
л.-гв. 1-ой артиллерийской
бригады.
19 ноября 1900.

В 1725-м году разнеслась по всей России печальная весть о кончине Петра Великого.

Возвращаясь в начале ноября 1724 года с олонецких железных заводов, царь заприметил около Лахты севший на мель бот с солдатами, плывший из Кронштадта. Немедленно было сделано распоряжение о подании помощи потерпевшим аварию. Сам монарх принял участие в вытаскивании бота с мели и спасании людей. При этом Петр стоял по пояс в воде. Старая хроническая болезнь мочевого пузыря обострилась и приняла такой серьезный оборот, что врачи начали уже опасаться за исход заболевания. Хотя Петр все еще держался на ногах и даже 6 января участвовал вместе с войсками на Иордани, но силы заметно оставляли его. Архиатер царя (врач) Блюментрост снесся с заграничными знаменитостями того времени берлинским доктором Шталем и лейденским — Боергаве. Было, однако, уже поздно. Иностранные доктора не успели приехать, как болезнь царя приняла роковое течение.

Царь изнемогал от невыносимых страданий и оглашал воплями свою спальню. В те минуты, когда муки немного ослабевали, Петр говорил окружавшим его:

— «Из меня можете познать, сколь бедное творение человек!».

22-го января царь приобщился святых Таин, 26-го был соборован. Сенаторы и высшие сановники собрались во дворце. 27-го числа, чувствуя приближение смерти, Петр потребовал перо и бумагу. Он начал писать, но перо выпало из ослабевших рук. Из написанного им могли разобрать лишь слова: «отдайте все»... Испытывая крайнюю слабость, царь приказал позвать старшую дочь свою Анну и хотел было продиктовать ей завещание, но когда цесаревна подошла к постели отца, он уже не мог исполнить своего желания.

Спасения не было. Жизнь медленно оставляла царя. Архиепископы тверской и новгородский и архимандрит Чудова монастыря, приглашенные во дворец, напутствовали умирающего. Беседа о Боге и небесном царствии облегчила душу Петра.

— «Сие едино жажду мою утоляет, сие едино услаждает меня!» — промолвил он прерывающимся голосом.

После этого царь вторично причастился св. Таин и во время предпричастной молитвы промолвил:

— «Верую, Господи, и исповедую; помоги моему неверию».

Затем он замолк, и окружавшие, думая, что он уже кончается, начали со слезами целовать хладеющую руку монарха; но он как бы очнулся и слабым голосом сказал:

— «После!»...

Это слово было последним. 28 января в шестом часу утра император смежил на веки свои очи.

В этот день, как сообщает Берхгольц, не встречалось почти ни одного человека, который бы не плакал или не имел глаз, опухших от слез.

Петр скончался на 53-м году от рождения. Если бы не болезнь, он при своем могучем телосложении мог бы жить долго: предполагают, что и самая болезнь царя должна была уступить лечению, если бы оно велось более правильно. Штелин приводит изречение одного из упомянутых выше знаменитых врачей того времени Боергаве, который, получив известие о кончине царя, будто бы, выразился:

— «Боже мой! Возможно ли, что они (то есть русские врачи) допустили умереть сему великому мужу, которого за пятикопеечное лекарство можно было вылечить!». К этому впоследствии Боергаве добавил (в разговоре со своим племянником, — бывшим затем лейб-медиком императрицы Елизаветы Петровны, — который и сообщил Штелину изречения своего дяди):

— «Сей сильный, здравый и трудолюбивый великий муж прожил бы по обыкновенной своей жизни еще сорок лет, ежели б нерадение не прекратило его дней». Тело императора было анатомировано, а с лица снята гипсовая маска.

По смерти Петра Великого во все города были отправлены курьеры и эстафеты с печальным известием. Немедленно от городов были наряжены депутации для участия в погребальной процессии, для отдания последнего долга почившему монарху и для представления унаследовавшей российский престол императрице Екатерине I. Нарва также выслала свою депутацию, с ратманом Карлом Георгом Шварцем во главе.

По прибытии в Петербург, депутации от городов вновь завоеванного края явились прежде всего лифляндскому генерал-губернатору князю Репнину для того, чтобы получить инструкции относительно порядка следования в погребальной процессии. Депутаты городов Риги и Ревеля возбудили было спор, кому идти впереди во время шествия. Ревельцы не хотели уступить первенства рижанам; в подкрепление своих прав спорящие стороны приводили разные ссылки на историю и геральдику. Наконец, согласились порешить спор жребием, и первенство, по справедливости, выпало на долю рижан. При этом, однако, маршалом представителей завоеванных городов Риги, Ревеля, Нарвы, Дерпта и Выборга (всего 21 человек) был избран нарвский ратман Шварц.

Было ли это сделано для того, чтобы избежать новых пререканий между депутатами городов Риги и Ревеля, или в уважение к личным качествам Шварца, — во всяком случае возданная представителю Нарвы честь свидетельствовала, что город этот имел известное значение, созданное ему всей предшествовавшей историей и особенно участием его в торговых оборотах могущественного ганзейского союза.

Депутаты прибалтийских городов посетили прежде всего Зимний дворец, где почивший император Петр Великий и скончавшаяся вскоре после отца великая княжна Наталия лежали на парадных катафалках.

Депутации от завоеванных городов прибыли в Петербург в конце февраля и частью в марте, когда лицо почившего монарха и руки его были уже покрыты белым крепом, так как они могли облобызать лишь руки царевны Наталии. Так как Петропавловский собор в то время еще строился, то в крепости была сделана временная деревянная церковь, которая вся была обита черным сукном. Вынос тела Петра Великого в эту церковь был назначен на 8-ое марта. Особые герольды с трубами и литаврами объехали Петербург и заблаговременно объявили об этом народу. Для погребального шествия по льду Невы был устроен помост с перилами, обитый черным сукном; вся дорога была усыпана песком и ельником. Вынос тела монарха, при звоне колоколов и салютах из крепости, начался в 2 часа пополудни и окончился лишь в 7 часов. Свыше 10 тысяч солдат, под командою подполковника семеновского полка Волкова и бригадира Корчмина (того самого, которому в первую осаду Нарвы, по повелению царя, было поручено осмотреть город и местность), были выстроены по пути следования печальной процессии; из них 1250 человек с зажженными факелами стояло по сторонам помоста, наведенного через невский лед. Вся процессия разделялась на 166 нумеров. Депутаты прибалтийских городов и города Нарвы в траурных мантиях шли перед гробом вслед за иностранными, английскими, голландскими и гамбургскими купцами.

Тело императора было поставлено на приготовленный в церкви катафалк; архиепископ Феофан Прокопович произнес свое знаменитое слово.

Прибалтийские депутаты воспользовались своим пребыванием в Петербурге, чтобы снискать расположение русских сановников, представиться при их посредстве императрице Екатерине I и возбудить ходатайство о сохранении древних шведских привилегий. Они сделали визиты Меньшикову, Репнину, графу Апраксину, Ягужинскому, князю Долгорукому, графу Головкину, барону Остерману — вообще всем лицам, стоявшим у кормила правления и заправлявшим судьбами России. Некоторым особам были поднесены в подарок фрукты, — лимоны и апельсины, «каковые маленькие подарки приняты были весьма милостиво». Были ли другие приношения, неизвестно; но в ту лихоимную эпоху они были весьма возможны. Наконец, депутаты достигли желанной аудиенции у государыни. Одетые в свои черные мантии они были впущены во дворец. Они поздравили императрицу с вступлением на престол, выразив при этом соболезнование по поводу безвременной кончины ее августейшего супруга. Вместе с тем они просили о подтверждении своих привилегий.

Императрица приняла депутатов милостиво, допустила их к облобызанию своей руки и через барона Остермана, говорившего от имени ее величества, обещала не оставить завоеванные города своим попечением и покровительством.

Вскоре лифляндское и эстляндское дворянство и города действительно получили жалованные грамоты, которыми подтверждались их древние привилегии. Нарва также получила грамоту 13 октября 1725 года, по рассмотрении представленных ею документов в образованной для того особой ревельской комиссии. Грамота эта, выданная за подписью высших сановников государства, однако, не была конфирмована императрицею. Грамотою подтверждались все права и преимущества г. Нарвы и укреплялись за нею местечки и мызы, пожалованные городу при шведском владычестве, а именно: деревня Кутеркюль, приписанная к городу по повелению королевы Христины в 1646 году; мыза Пейтгоф, завещанная нарвской лютеранской церкви бургомистром Вернекеном, и деревни Саревелья, Ракевель, Самокрас, Валисар, Коркюль, Вепскюль и часть мызы Вайвара.

Привилегии города Нарвы были затем подтверждены императрицею Анною Иоанновною, собственноручно подписавшею жалованную грамоту. Как эта грамота, так и другие, дарованные впоследствии Нарве, хранятся в архиве бывшего магистрата. Грамота императрицы Анны вложена в красный бархатный переплет на голубой шелковой подкладке. Переплет стягивается парчевыми лентами; к грамоте подвешена гербовая печать в золоченом футляре. Текст изложен на русском и немецком языках.

Вот русский текст этой грамоты: «Божиею поспешествующею милостию мы Анна, императрица и самодержица всероссийская, московская, киевская, владимирская, новгородская, царица казанская, царица астраханская, царица сибирская, государыня псковская и великая княгиня смоленская, княгиня эстляндская, лифляндская, корельская, тверская, югорская, пермская, вятская, болгарская и иных; государыня и великая княгиня Новагорода низовския земли, черниговская, рязанская, ростовская, ярославская, белозерская, удорская, обдорская, кондинская, и всея северныя страны повелительница и государыня иверския земли, карталинских и грузинских царей и кабардинския земли черкаских и горских князей и иных наследная государыня и обладательница.

Объявляем чрез сие понеже наши верные подданные нашего города Нарвы бургомистры, ратманы и все жители города Нарвы чрез присланного своего депутата рацгера бранцискуса Людвига Оранка фон бранкенберга всеподданнейше представили, коим образом все государи, владетели и короли города Нарвы все их благополученные градские привилегии, волности и правы, как они те издревле и от правительства до правительства приобрели и имели всемилостивейшею генеральною грамотою конфирмовать и утвердить соизволили, но токмо от их императорских величеств всепресветлейших наших предков на те их привилегии генеральной конфирмации им не пожаловано, всеподданнейше прося, дабы мы по вступлении нашем в самодержавное право с высокосклонной нашей императорской милости означенные их привилегии и права высочайше конфирмовать генеральною привилегиею утвердить благоизволили.

И хотя оной город Нарва в прошедшую войну в 1704-м году оружием взят и прежние их привилегии и правы поныне от пресветлейших наших предков остались неконфирмованными, однакож мы по императорской нашей самодержавной власти имеющей оного города ко всем жителям с высокосклонной милости в рассуждении, что оного города бургомистры и ратманы и все жители как предкам нашим, так и нам в верности всеподданнейшую присягу чинили и усердную верность и добрые услуги оказывали; того ради без сумнения имея надежду, что и впредь оного города бургомистры, ратманы и все жители нашему императорскому величеству и нашим законным наследником также и при всяких случаях должность верных подданных всегда оказывать и честно сохранять по силе своей присяги не оставят, на то их всеподданнейшее прошение всемилостивейше поступить соизволили; дабы тем помянутого города все жители таким образом толь паче побуждены были присяжную свою подданную верность к нам и нашей российской империи усердными добрыми услугами и по требованию времени кровию и животом своим утвердить, и тако чрез сие нашего города Нарвы бургомистром, ратманом и всем мещанам и их наследникам все их издревле и от правительства до правительства благополученные привилегии, свободности, и справедливости, и резолюции, как они вышеозначенное все до сего времени приобрели и имели, выключая все то, что касается до таможенного пошлинного взятья по тарифу, которой в равной силе в Балтическом море в Санкт-Петербурге и Выборге действуется и какие об нем перемены и учреждения к лучшему умножению коммерции и сбору портовых доходов воспоследствуют, за нас и за наших законных наследников сим и силою сего всемилостивейше подтверждает и укрепляем и обнадеживаем их, что они и их наследники, как прямо и справедливо есть, при всем том совершенно и ненарушимо всемилостивейше всегда содержаны и сохранены будут, почему все и каждый поступать и их содержать имеют, якоже мы всем нашим высоким и нижним в княжестве эстляндском и во оном городе Нарве команду имеющим и тем, которые нам послушанием и присягою обязаны, чрез сие именно повелеваем, дабы они нашим верным подданным города Нарвы бургомистром ратманом и всем мещанам против их привилегий, прав и принадлежностей никакого помешательства или предосуждения и вреду сами не чинили и чинить не допущали, но паче бы они, где случай востребовать может, в том их обороняли и охраняли; во утверждение сего и к вящему безопасению и содержанию мы сие собственною нашею рукою подписали и нашею императорскою печатью укрепить повелели. Дан в Москве 1731-го году, мая тридцать первого дня, государствования нашего второго года.

АННА.

Контрасигнировал граф Головкин.

 

Замечательно в этой грамоте то, что императрица Анна Иоанновна, столь сочувствовавшая вообще немцам, все-таки нашла нужным допустить оговорку, что Нарва в сущности взята оружием, и что привилегии города остались неконфирмованными; следовательно, уже тогда признавалось, что они не были обязательны для русских государей, на основании одного лишь ништадтского мирного трактата. В грамоте ясно выражена мысль, что императрица подтверждает привилегии города Нарвы, независимо от каких бы то ни было обязательств, лишь на основании своей самодержавной власти и «высокосклонной милости», в надежде, что бургомистры, ратманы и все жители Нарвы будут поступать всегда по долгу верноподданической присяги, и в случае надобности «кровию и животом» докажут свою преданность престолу и русскому отечеству...

Приведенной жалованной грамотой не ограничились милости императрицы Анны Иоанновны к немецкому населению города Нарвы: 10 февраля 1733 года высочайше утвержденным сенатским указом повелено было отдать немцам бывшую шведскую церковь, которая по взятии Нарвы Петром Великим была переименована в православный храм во имя Александра Невского, при чем в ней был поставлен походный алтарь, в котором совершались лишь ранние обедни по просьбам частных лиц и торжественное богослужение в день св. Александра Невского.

Ходатайства о возврате этой церкви начались уже вслед за её отобранием. Представители немецкого населения Нарвы всеми мерами стремились получить обратно одну из лютеранских церквей, куда и перенести богослужение, совершаемое в бирже.

После коронации Петром Великим супруги его Екатерины I (26 мая 1724 г.) Нарвские немцы в ближайший день тезоименитства императрицы прислали сочиненные в честь её стихи, в которых, поздравляя государыню и выражая пожелания ей всяких благ, прибавляли: «Ах, если б мы могли сказать ей это в церкви!» Намек был очень ясен: у поздравителей не было своей церкви, и они желали ее иметь. Так понимался смысл стихотворения уже и в то время.

Помимо такой сантиментальной стихотворной формы, бургомистры и ратманы Нарвы принимали и другие более фундаментальные меры по волновавшему их вопросу. В 1723, 24, 26 и 32 годах они били челом в сенате, чтобы «из обретающихся в том городе (Нарве) двух каменных церквей, которые тамошними обывателями построены, с кладбищами, с колоколами, органами и с прочими принадлежностями, одну церковь, в которой мало когда служба бывает, им возвратить».

Правительствующий сенат, имея надобность в заключении высшего духовного учреждения, послал, как тогда выражались в наших канцеляриях, «ведение» в святейший синод, откуда вскоре поступил ответ, очень благоприятный для просителей. Приняв во внимание, что служба в Александро-Невской церкви почти не совершалась, и в ней находился лишь подвижной антиминс; что ништадтским мирным трактатом установлена свобода веры и богослужения в завоеванных городах, и что поэтому не должно чинить препятствий в устройстве церковных дел лютеран, — синод определил, что немецкому населению г. Нарвы следует выдать необходимую сумму денег из собираемых в этом городе «пошлинных и других доходов» на постройку новой лютеранской церкви, а если это невозможно, то возвратить бывшую шведскую церковь (переименованную в православную Александро-Невскую) со всею принадлежащею ей землею, удалив предварительно из этой церкви подвижной полковой антиминс, иконостас и церковную утварь, каковые священные предметы и передать на хранение преосвященному Варлааму, архиепископу псковскому и нарвскому. Кроме того св. Синод полагал, что, в случае передачи немцам г. Нарвы помянутой церкви, колокола, числом 9, следовало снять и передать в православный Спасо-Преображенский собор, к которому и пристроить колокольню. Собор в то время колокольни не имел, а прихожане собирались в нем по благовесту с вышки Александро-Невской церкви. Синод справедливо находил, что «без колокольни при той соборной церкви в том новозавоеванном городе Нарве быть отнюдь невозможно». Сенат присоединился к мнению св. Синода о необходимости так или иначе устроить церковные дела нарвских лютеран и представил все дело на усмотрение императрицы Анны Иоанновны, которая положила на докладе следующую резолюцию: «Кирху отдать, и впрочем учинить по вышеозначенному синодскому рассуждению».

Кроме изложенных общих милостей немецкому населению города Нарвы, Анна Иоанновна наделила особою льготою уроженку Нарвы девицу Анну Крамер: именно, по всеподданнейшему её ходатайству, исключительно ей предоставлено было право порубки леса по рекам Нарове и Плюсе и притокам, в них впадающим, с тем, однако, чтобы лес этот был отправляем заграницу лишь в распиленном виде, и чтобы в год рубилось вообще не более 27000 дерев.

Остальным нарвским купцам, производившим торговлю лесом (шведским положением 1687 года их было определено 29 человек), было дозволено рубить лес лишь по реке Луге с её притоками и также в ограниченном числе (соснового не более 72 тысяч, а елового 50 тысяч бревен в год); но при этом им разрешалось собирать в отведенных местах и валежный лес. Все эти меры, поучительные и для нашего расточительного времени, были предприняты, разумеется, с целью лесоохранения и служили продолжением указов по этому предмету Петра Великого, столь любившего лес, особенно мачтовый — основу его флота, и столь экономно расходовавшего даже богатые дары природы.

Личность упомянутой Крамер, одной из прабабушек существующей по сие время в Нарве фамилии, очень интересна. Анна Ивановна Крамер, дочь нарвского купца, по взятии в 1704 году г. Нарвы, вместе с прочими пленными, в числе которых были и её родители, была выслана сначала в Вологду, а затем через несколько лет переселена в Казань. Здесь она поступила в услужение к генералу Апраксину, а этот последний послал ее к генералу Балку в Петербург. От Балка она перешла к известной своими несчастиями гоф-фрейлине Гамильтон (казненной, по повелению Петра, за умерщвление младенца). После казни Гамильтон, Крамер была взята императрицею Екатериною, в качестве первой камер-юнгферы. В этом звании она приобрела особенное доверие как своей державной хозяйки, так и её супруга, так что в 1716 году она сопровождала их величества в заграничном путешествии в Копенгаген и Голландию. Когда царевич Алексей Петрович скончался в Петропавловской крепости, Петр Великий и генерал Вейде «с боя» взяли Крамер с собою в равелин, где она и должна была одеть тело непокорного сына преобразователя России. Впоследствии Крамер была гоф-фрейлиной и гофмейстериной принцессы Наталии и получила от императрицы в подарок деревню Юала. По кончине царевны Наталии Крамер переехала на родину в Нарву, где и скончалась 76 лет от роду, в 1770 году.

Мы привели лишь достоверные факты из жизни Анны Крамер; но относительно её существовали различные вымыслы. Так, например, в некоторых иностранных памфлетах указывалось, будто Петр по смерти Гамильтон, бывшей, якобы, его фавориткою, приблизил к себе Крамер и для того, чтобы удобнее видеться с нею, сделал ее камер-юнгферою императрицы. Конечно, одинаково рискованно как утверждать, так и оспаривать действительность подобных интимных отношений Петра и к Гамильтон, и к Крамер. Если близкие отношения царя к Анне Монс до некоторой степени подтверждаются историческими фактами, то сближение с Гамильтон и особенно с Анною Крамер не может быть доказано сколько-нибудь убедительно.

Уже более ста лет тому назад (в 1780 году) один из собирателей рассказов и анекдотов о русском дворе и о выдающихся русских личностях (Гельбиг) высказал печатно полное сомнение в возможности любовной связи Петра с девицею Крамер. Он говорит, что царь любил лишь беседовать с нею и пожаловал ее камер-юнгферою своей державной супруги единственно для того, чтобы облегчить случаи таких бесед. Расположение не только царя, но и Екатерины к Крамер доказывает до некоторой степени неосновательность всяких толков о камер-юнгфере императрицы. Значение же при дворе Крамер могла приобрести своими личными достоинствами и дарованиями. По словам того же Гельбига, она была красива, умна и ловка; умела снискать доверенность и держаться в придворной сфере; при этом, впрочем, она была женщина «бесчувствительная».

Необходимо заметить, что Гельбиг, старающийся быть беспристрастным в вопросе об отношениях царя к Анне Крамер, в то же время грешит против исторической правды, утверждая, будто по умерщвлении царевича Алексея Петровича в Петропавловской крепости, Крамер, приготовляя тело к погребению, приставила к нему отрубленную голову.

Возвращаемся к императрице Анне. Известно, что при восшествии её на престол члены верховного тайного совета, или «верховники», как их называют, имели намерение ограничить её самодержавие и составили в этом смысле грамоту, которая и была подписана императрицею. Членами совета в то время были: канцлер Головкин, двое князей Голицыных (Димитрий и Михаил Михайловичи), четверо князей Долгоруковых (Василий Лукич, Василий и Михаил Владимировичи и Алексей Григорьевич) и барон Андрей Иванович Остерман.

Преобладающее значение в совете имели князья Долгоруковы как по численности, так и по положению, созданному особенно в предыдущее царствование Петра II, бывшего женихом дочери Алексея Долгорукова, княжны Екатерины, и состоявшего в самых интимных дружественных отношениях с князем Иваном Алексеевичем Долгоруковым (братом невесты). Возвышение фамилии князей Долгоруковых многим, конечно, было неприятно. Большинству неприятно было и ограничение самодержавных прав императрицы путем предположенного «верховниками» совместного управления государством с верховным тайным советом. Такое совместное управление, в глазах многих, могло бы повлечь еще большее усиление фамилии Долгоруковых и создать столь опасную для государства борьбу партий. 15-го февраля 1730-го года императрица имела въезд в Москву. При ней неотлучно состоял князь Василий Лукич Долгоруков, сопровождавший ее от самой Митавы, где она проживала, как герцогиня курляндская.

Между тем образовалась сильная партия (князья Трубецкой, Черкасский, Барятинский, а кроме того и двое верховников — Головкин и Остерман), поставившая себе целью уничтожить «пункты» и восстановить самодержавие на русском престоле. 24-го февраля явилась во дворец депутация с прошением, в котором выражалось желание, чтобы государыня царствовала самодержавно. На прошении было до 200 подписей дворян и офицеров. «Пункты» были разорваны. При этом императрица, обращаясь к князю Василию Лукичу Долгорукову, заметила:

— «Так ты обманул меня, Василий Лукич!»

Затем начинаются злоключения славной дотоле фамилии Долгоруковых. Они были обвинены в составлении подложного от имени Петра II духовного завещания, коим пытались по смерти царя возвести на престол свою родственницу, невесту царя Екатерину Долгорукову. Завещание было подписано любимцем Петра князем Иваном, который умел подделываться под руку своего царственного патрона. Долгоруковы обвинялись еще в том, что они удаляли юного царя от занятий науками, расстроили его здоровье неумеренным упражнением в охоте и были причиною его преждевременной кончины. В мрачную эпоху «слова и дела» они не могли произнести лишнего суждения, чтобы об этом тотчас не было донесено в тайную канцелярию. Их обвинили в хуле на высокую особу самой государыни. Розыски над Долгоруковыми продолжались с 1730-го по 1739 год. Уже в середине 1730-го года князь Алексей с детьми (в том числе невестой Петра II, Екатериной) был сослан в Березов, Василий Лукич — в Соловки, князь Сергей — в Ораниенбург, князь Иван Григорьевич — в Пустозерск, мать князя Алексея — в Ораниенбург.

Наиболее выдающийся из рода Долгоруковых, сподвижник Петра Великого, фельдмаршал Василий Владимирович был обвинен в том, что, зная коварные намерения своих родственников, не донес о том государыне, и, кроме того, как сказано о нем в манифесте, он оказался бессовестным и «общего добра ненавидящим» человеком, так как, «презря нашу к себе многую милость и свою присяжную должность, дерзнул не токмо наши государству полезные учреждения непристойным образом толковать, но и собственную нашу императорскую персону поносительными словами оскорблять». Князь Василий Владимирович, лишенный чинов и имения, был сослан сначала в Шлиссельбург, а затем, в 1737 году, — в Ивангород. «Князя Василия Долгорукова, — говорилось в указе сенату от 9 января помянутого года, — из Шлиссельбурга ныне перевесть в Ивангород и содержать под крепким караулом против прежнего. Ежели тамо для его особых покоев нет, то на время очистить покоя два или три, а будущею весною для его построить три светлицы и одну кухню».

Под конвоем поручика лейб-гвардии семеновского полка Короваева, Василий Долгоруков был перевезен из Шлиссельбурга, минуя Петербург, прямо в Ивангород. Прислуга и имущество князя следовали за ним на 16 подводах. В Ивангороде был учрежден за узником строгий надзор; ему дозволялось выходить только в церковь. Еженедельно состоявшие в Ивангороде при князе Долгорукове караульные офицеры представляли в кабинет рапорты с краткими сведениями о здоровье бывшего фельдмаршала и его прислуги и с обозначением, сколько заболевало и выздоравливало солдат из караульной команды. Во всех этих рапортах, числом 251, хранящихся ныне в государственном архиве, о князе и его трех служителях повторяется неизменно фраза: «обретаются в добром состоянии».

Долго томился в четырех каменных стенах ивангородской крепости представитель знатной и гордой фамилии князей-Рюриковичей, мечтавших посредством брака возобновить кровные связи с царствующим родом. Унылую жизнь вел Долгоруков в этой каменной могиле, и не один тяжкий вздох его слышала Нарова, бьющаяся у самого подножья крепости и орошающая мелкими, как слезы, брызгами её каменные выступы. Здесь в 1739 году до узника дошла весть о печальной участи его родичей: генеральное собрание, рассматривавшее, по высочайшему указу, дело о преступлениях князей Долгоруковых, приговорило князя Ивана Алексеевича (любимца Петра II, подделавшего подпись на завещании) колесовать и затем отсечь ему голову, князьям Василию Лукичу, Сергею и Ивану Григорьевичам отсечь головы. Приговор был приведен в исполнение 8 ноября 1739 года на Красном поле в Новгороде.

Тяжелое время переживала Россия под ярмом «бироновщины». Лучшие сыны отечества слагали свои головы на плахе в угоду всесильному временщику (вспомним Артемия Волынского); Долгоруковы могли бы, если не избегнуть своей участи, то значительно смягчить ее, примкнув к Бирону и его партии; гордость не допустила их до унижения, и удар разразился над их головой... Императрица Анна Иоанновна, руководимая волею своего сурового фаворита, заглушала голос сердца и закрывала глаза на потоки крови представителей благороднейших русских родов. Накануне смерти, назначив преемником всероссийского престола внука своего Иоанна Антоновича, Анна Иоанновна вместе с тем подписала акт о регентстве, в котором выражала волю, чтобы до совершеннолетия императора государством управлял герцог курляндский Бирон; отец и мать малолетнего императора этим актом были совершенно отстранены от дел правления. Конец печального бироновского правления известен: временщик был свергнут; солдаты гвардии, под начальством фельдмаршала Миниха арестовали Бирона в Летнем дворце, где он имел пребывание. Правительницею была провозглашена мать императора Анна Леопольдовна, а бывшего регента отправили в Шлиссельбург.

Одновременно с арестом Эрнеста-Иоанна Бирона были схвачены брат его, подполковник измайловского полка Густав Бирон и кабинет-министр Бестужев, написавший распоряжение о регентстве Бирона и вообще обвиненный в приверженности к бывшему правителю. Оба были отправлены в ивангородскую крепость. Тогда же подверглись аресту из не бывших в Петербурге: другой брат Бирона, Карл — в Москве и генерал Бисмарк, свояк регента, рижский вице-губернатор — в Нарве, где он имел в то время кратковременную остановку на пути своем в Петербург.

Лишь во время правления Анны Леопольдовны было перенесено из старого Летнего дворца в Петропавловский собор тело императрицы Анны Иоанновны, скончавшейся, как известно, 17 октября 1740 года; следовательно в ночь арестования регента Бирона, жившего в Летнем дворце, тело императрицы находилось еще в том же здании.

В печальной процессии 23 декабря принимали участие, как и при Петре Великом, депутации от прибалтийских городов, в том числе и от Нарвы, выславшей представителей в лице бургомистра Кромпейна и купцов Гертвига, Кнопа и Родде. Тело Анны Иоанновны стояло в соборе до 15 января 1741 года и лишь в этот день предано земле.

В ночь с 24-го на 25-ое ноября 1741 г. Произошел новый дворцовый переворот: цесаревна Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, жившая до того в отдалении от двора, провозгласила себя императрицею.

Правительница с мужем и малолетним императором Иоанном Антоновичем первоначально были высланы в Ригу, в сопровождении генерал-лейтенанта Василия Федоровича Салтыкова и команды в 100 солдат, которая потом была увеличена до трехсот. В это время ожидался приезд в Россию племянника Елизаветы, герцога голштинского; поэтому Салтыкову было дано предписание затянуть, по возможности, путешествие на месяц или недель на пять, пока не приедет в Петербург герцог голштинский. С этой целью отменялось первоначальное запрещение останавливаться в промежуточных городах, а, напротив, предписывалось делать в них остановки дня по два и более; в Нарве приказано было оставаться около 10 дней. Таким образом несчастный Иоанн Антонович в многочисленных своих переездах из города в город, побывал и в Нарве.

Елизавета Петровна ознаменовала разными милостями первые годы своего царствования. При ней были возвращены из ссылки опальные люди времен Анны Иоанновны и регентства, а в числе их — Василий Долгоруков, Бестужев и Густав Бирон. При Елизавете же был возвращен из Сибири и бывший при Петре Великом первым петербургским генерал-полицмейстером Девьер (высланный при Екатерине I, по настоянию Меньшикова, имевшего с ним личные счеты). Девьер получил прежние чины, ордена, графское достоинство и, кроме того, ему было пожаловано 1800 душ из отписных имений Меньшикова. В Нарве, по указу императрицы от 24 декабря 1743 года, Девьер получил в дар имение Юала, принадлежавшее прежде девице Крамер (впоследствии наследники Девьера продали это имение нарвскому бургомистру Петру Гетте).

Сам Эрнест-Иоанн Бирон, «регент и герцог», как он подписывался во время своего могущества, из Пелыми, тобольской губернии, — куда был выслан, взамен смертной казни, при Анне Леопольдовне, — был переведен в Ярославль. Отсюда он умолял императрицу о разрешении ему переезда в Нарву. Эта просьба, однако, не была исполнена. Лишь при Екатерине II Бирон, вызванный еще Петром III в Петербург, получил полное прощение и снова назначен герцогом курляндским, в каковом звании и оставался с 1762 по 1769 год.

Елизавета Петровна, подобно предшественнице своей Анне Иоанновне, пожаловала Нарве грамоту, подтверждавшую прежние городские привилегии.

Жалованная грамота в большой лист вложена в переплет малинового бархата, оклеенный внутри тисненой бумагой; самые листы грамоты — орнаментированные; к переплету подвешена государственная печать в футляре.

Подлинный текст грамоты следующий (после обычного титула «Божиею поспешествующею милостию мы, Елисавет Первая и так далее):

«Объявляем сим, понеже город Нарва, по Божию изволению, во время бывшей между российской империей и шведской короны войны нашего императорского величества дражайшему государю родителю блаженныя и вечной славы достойныя памяти всепресветлейшему державнейшему Петру Великому, императору и самодержцу всероссийскому, чрез справедливое и победоносное его императорского величества оружие взят, его императорского величества под власть пришел и по заключенному между российским империем и шведскою же короною в Ништадте в 721-м году, августа 30-го дня, мирному трактату в нашей империи в вечном владении остался и в самодержавнейшее наше на родительский наш императорский наследный престол вступление оного города бургомистры, ратманы и все жители нам, яко своей самодержавнейшей и истинной наследной и природной государыне императрице и нашим законным императорским высоким наследником всеподданнейше в верности торжественную присягу учинили, и потом оного же нашего города верные подданные бургомистры Гергард Гиндрих Арнс, Иоганн Андреас Кромпейн и ратманы Франк Иоганн Мартин Гертвих, Себастьян Виббельман, Дидрих Шоо, Иоганн Сигирид Гоеман, Ганс Отто Суттов, Карл Фридрих Шреэр и Карл Терне всеподданнейше нам представили, коим образом блаженныя памяти от любезнейшей нашей сестры государыни императрицы Анны Иоанновны все их издревле от правительства до правительства благополученные привилегии, свободности, справедливости и резолюции, как оное все до сего времени приобрели и имели, выключая пошлинного взятья по тарифу, генеральною конфирмациею утвердить соизволили всенижайше прося: дабы и мы, наше императорское величество, по благополучном на наследный наш всероссийский родительский престол возшествии, равномерным образом их, наших верных подданных, наградить благоизволили; и того ради мы, наше императорское величество, в особливой высочайшей нашей императорской склонной милости, и в рассуждении их прежним начальствам, а особливо нашего императорского величества высокопомянутому блаженныя и вечно достойныя памяти дражайшему государю родителю и любезнейшей государыне матери нашей Екатерине Алексеевне, её императорскому величеству самодержице всероссийской, також нашему племяннику, императору Петру Второму и на последней сестре нашей императрице Анне Иоанновне оказанной усердной верности и добрых услуг и имея безсумненную надежду, что они наши верно подданные и нам, нашему императорскому величеству, и нашим законным императорским высоким наследникам также при всяких случаях должность верных подданных, как по помянутой своей присяге верно обещали всегда оказывать и честно сохранять не оставят, в том им отрещи не восхотели, дабы тем помянутого города все жители сами и их потомки таким образом толь паче побуждены были присяжную свою подданническую верность к нам и к нашей империи усердными добрыми услугами и по требованию времени кровию и животом своим утвердить, и тако мы сим и силою сего все их издревле и от государей до государей благополученные и нашего императорского величества к дражайшему государю родителю принесенные привилегии, свободности, и справедливости, и резолюции, как то все от высокопомянутой нашей любезнейшей сестры блаженныя памяти императрицы Анны Иоанновны в 1731-м году, мая 31 дня, конфирмованы выключая все то, что касается до таможенного пошлинного взятия по тарифу, которой в равной силе в Балтийском море в С.-Петербурге и Выборге действует, и как об нем перемены и учреждения к лучшему умножению коммерции и сбору портовых доходов воспоследствуют — подтверждаем и укрепляем и всемилостивейше обнадеживаем, что они и их наследники при том всем непременно содержаны и защищены будут; яко же мы ради того всем нашим высоким и нижним тамо команду имеющим и впредь определяемым и всем оным, которые нам подданнейшею должностью и верностью обязаны, чрез сие именно повелеваем, дабы они против того никакого препятствия или вреда не приключали и приключать не допущали, но оных наипаче в потребных случаях притом защищали и содержали, в вящее же уверение и твердое содержание мы сие собственною рукою подписать соизволили и нашею императорскою печатью укрепить повелели. Дано в Москве, октября двадесять седьмого дня, тысяча седьмсот четыредесять второго, государствования нашего первого года.

Елисавет.

Контрасигнировал князь Александр Черкасской».

 

Императрица Елизавета Петровна во время своего долголетнего царствования несколько раз проезжала через Нарву и в ней останавливалась. Город устраивал при этом торжественные встречи, факельцуги, строил триумфальные арки, зажигал иллюминацию, приветствовал августейшую путешественницу орудийными салютами.

Между прочим, Елизавета посетила Нарву в июле 1746 г. Едва было получено известие, что императрица проездом в Ревель остановится в Нарве, магистрат сделал распоряжения о подобающей встрече. В 4-х верстах от города на петербургской дороге августейшая путешественница была встречена представителями магистрата, войска и населения. При громких приветственных кликах, музыке, колокольном звоне и пушечной пальбе императрица проследовала до триумфальных ворот, где была встречена комендантом Нарвы бароном фон-Штейном. Мост через реку она проследовала пешком и у водяных ворот была приветствована православным духовенством, а затем села опять в экипаж и через поставленные шпалерами войска проследовала в замок, где принимала депутации от городского управления, офицеров и духовенства. Вечером после обеда государыня, сопровождаемая всадниками с зажженными факелами, объехала город, который был иллюминован, и осмотрела рынок, где была устроена триумфальная арка с большой освещенной множеством огней пирамидой; там собрался весь магистрат, а мальчики и девочки, одетые в белые платья с голубыми бантами, пели приветственные кантаты. После этого государыня проехала в лагерь. На другой день она посетила православную церковь, произвела смотр бюргерам, проходившим мимо нея церемониальным маршем и в 5 часов вечера при пушечных салютах продолжала путь в Ревель.

Затем, в ночь с 27 на 28 июля императрица снова проследовала через Нарву, на обратном пути из Ревеля в Петербург. Она проехала медленным шагом по ярко освещенным иллюминациею улицам до замка, откуда, сопровождаемая гренадерами с зажженными факелами, переехала мост и в 2 верстах от города остановилась на ночлег в палатках, а затем утром продолжала путь в Петербург.

Во дворце Петра Великого по сие время хранятся мундиры и другие принадлежности нарвской «гражданской кавалерии», учрежденной в 1732 году при императрице Анне, в которых граждане большой гильдии встречали императрицу Елизавету во время её проездов через Нарву.

Относясь милостиво к нарвским жителям немцам, дочь Петра Великого, естественно, не могла быть совершенно безучастной и к православным обывателям, частью коренным, жившим здесь и в Ивангороде уже со времен шведского владычества, частью пришлым, переселившимся сюда из глубины России, по завоевании Нарвы Петром. В самой Нарве, как мы видели, православные жители имели свою церковь, освященную при Петре (Спасо-Преображенский собор).

Что касается Ивангорода, то духовное призрение живших в нем русских людей было в печальном положении. При Иване III здесь была построена упомянутая выше маленькая церковь, скорее даже часовня (во имя св. Николая Чудотворца). Затем, когда Ивангород был отторгнут шведами, запустело и место молитвы православных. Правда, имеются свидетельства о существовании при шведах православных священников в Ивангороде, но деятельность их ограничивалась, вероятно, одними требоисполнениями. Близлежавший по псковской дороге, на горе, называемой Камковкою (где стоит ныне дом, бывший г-на Зонна), «иванский» православный монастырь также прекратил свое существование. Зато в Ивангороде возникла лютеранская кирка, колокола которой со шведскими надписями и поныне находятся на колокольне Успенской церкви. Шведские короли и послушное им лютеранское духовенство ревностно вели дело пропаганды среди православных.

Православным жителям назначались особые награды за изучение лютеранского катехизиса, щедро награждались и пасторы, сообразно числу обращенных ими.

Королева Христина предоставила супер-интендентам право посвящать православных священников, не имевших в Швеции своего епископа. По письму этой же королевы от 6 октября 1645 года ивангородскому пастору Эрику Иоанну Альбоиусу (1643—1673 г.) За рвение в деле пропаганды лютеранства было дано право владеть и пользоваться пожизненно, без уплаты каких бы то ни было налогов, несколькими десятинами земли для пашни: Супер-интендент Нарвы Гецелиус освобождал принявших лютеранство православных от поголовной подати. При нем же православные, не говорившие по-русски, причислялись к лютеранам. Уже в самом конце XVII столетия супер-интендент Николай Бериус устраивал диспуты по богословским вопросам в целях уловления в лютеранство православных, колеблющихся в вере. В 1701 году был отпечатан (кажется, в Нарве) катехизис на шведском и русском языках. При таких-то условиях, рядом с всевозможными стеснениями, до 3 тысяч православных изменило вере отцов и приняло лютеранство. Необходимо заметить здесь, что некоторая доля отступников от православия в лютеранство и вынужденных эмигрантов из России приходится на время царствования Ивана Грозного, когда теснимый опричниной, казнями и военными бедствиями, порубежный народ, пользуясь близостью чужеземных пределов, переходил границу и вступал в подданство страны, в которой вообще жилось легче. Около Нарвы, по старой почтовой дороге в Ревель, между бывшими станциями Варгель и Гогенкрейц, у самого почти залива, сохранился старинный памятник, в виде каменного четырехконечного креста. На кресте выбита надпись на двух языках — славянском и немецком. Немецкая надпись разобрана вполне. Она именно гласит: «Anno 90 den 4 Februar ist der Russe in das Schwedische lager gevalen (gefallen) und hat den edlen und man(n)haften Wasili Kaslat(din) erschlagen».

Славянская надпись сильно выветрилась, и из нея разобрано лишь начало: «IC—XC НИКА (обычное начало надписей на крестах) индикта 7098 (1590 года), месяца февраля, на память св. Исидора Пилусиотского».... Упоминаемый в этой надписи Разладин, вероятно, и был один из русских эмигрантов, вступивших в шведскую службу, причем он, может быть, и сохранил веру отцов, но во всяком случае изменил родине и дрался в рядах шведов против русских своих собратьев.

Но завоевании Нарвы, лютеранская пропаганда среди православных ее жителей, разумеется, прекратилась; пресеклась она и в Ивангороде. Здесь была восстановлена упомянутая выше древняя церковь во имя св. Николая Чудотворца. Эта церковь упоминается, между прочим, в ведомостях нарвского Преображенского собора за 1755 год, где читаем: «Кроме ивангородской Успенской и зимней Покровской церкви была еще церковь, издавна запустелая, во имя Святителя и Чудотворца Николая, и в ней полковые и разных команд священники имели тогда и до сего служение». Следует думать, что православное богослужение совершалось в этой церкви разными военными священниками уже при Петре Великом.

Относительно упоминаемой в тех же клировых ведомостях Преображенского собора Покровской церкви имеется указание, что до 1755 года она также была запустелою. Когда она запустела, точных сведений нет, но можно предположить, что при Петре Великом в ней совершалось постоянное богослужение. По крайней мере история сохранила нам имя одного из ивангородских священнослужителей этой отдаленной эпохи: в 1713-м году священником в Ивангороде был Григорий Анисимов; по времени он подходил близко к завоеванию Нарвы и Ивангорода; быть может даже, что он был первым служителем алтаря во вновь присоединенной крепости. Мы видели уже, что высланному в Ивангород при Анне Иоанновне фельдмаршалу князю Василию Владимировичу Долгорукову не дозволялось никуда отлучаться, кроме церкви: значит православная церковь в Ивангороде существовала и при Анне Иоанновне. Затем, может быть, при ней же, когда особенно усилилась немецкая партия и воспрянуло лютеранство, церковь эта пришла в упадок.

Итак ко времени Елизаветы Петровны в Ивангороде были две запустелые православные церкви, обе притом маленькие: одна в роде часовни, другая, почти вросшая в землю.

Елизавета Петровна сознавала необходимость поднять дело православия в недавно завоеванном крае. В частности, в отношении к православным жителям Ивангорода и окружных мест забота императрицы выразилась в построении нового храма во имя Успения пресв. Богородицы и в восстановлении запустелой Покровской церкви. Успенская церковь построена и освящена в 1744 году, как видно из надписи на старинном её холщевом антиминсе: «Повелением благочестивейшей великой государыни нашей императрицы Елизаветы Петровны всея России, благословением святейшего правительствующего синода, священнодействием же преосвященнейшего Стефана, епископа псковского и нарвского, в богоспасаемом граде Пскове, лета 1744, мая в 29 день. Смиренный Симеон, епископ псковский и нарвский».

Что касается церкви во имя Покрова Пресв. Богородицы, то в 50-х годах прошлого столетия было дано разрешение на восстановление её с тем, чтобы она была сделана теплою (зимнею); антиминс же для этой церкви получен в 1757 году.

Из предметов древности, хранимых в ивангородских церквах, замечательны:

1. Чудотворная икона тихвинской Божией Матери Одигитрии. Это та самая икона, которая в 1558-м году чудесным образом уцелела во время пожара, при взятии русскими Нарвы, вместе с образом св. Николая Чудотворца, находящимся ныне в Спасо-Преображенском соборе.
   В историко-статистических сведениях о с.-петербургской епархии приведена надпись, находящаяся на упомянутой иконе: «1192 года, мая 13 дня, написан сей киот к образу Одигитрии Богородицы тихвинския, повелением ивангородца ругодивского жителя Герасима Кондратьева сына Нечаева, православным христианом на поклонение, а родителям своим на поминовение и церкви. А писал многогрешный изограф Гри. Васьев сын Шандин. Весу 10,5 лот».
   На основании приведенной даты, местное приходское духовенство в 1892 году праздновало семисотлетие иконы Божией Матери, о чем православное население города было оповещено особыми печатными объявлениями.
   Самые несложные соображения приводят нас к полному убеждению в ошибочности хронологического указания на время написания киота: Ругодив (Нарва) основан в первой половине XIII столетия, Ивангород построен в 1492-м году; откуда же в 1192 году мог появиться «ивангородец ругодивский житель», когда самых городов, именами которых он называется, в то время еще не существовало? Притом надпись, как видно из буквального её смысла, относится не к иконе, а к киоту её.
   Автор настоящей истории, благодаря любезному содействию настоятеля церкви Успения о. Павлина Волкова, рассматривал эту надпись. Она выгравирована на особой, вделанной в киот, медной дощечке.
   В епархиальном сборнике допущена лишь одна ошибка, а именно — вместо «Васьев» следует читать «Васильев», то есть «Василия сын», и тогда получается полное обозначение изографа Григория Васильевича Шандина. Киот мог быть написан никак не ранее 1492 года (время основания Ивангорода), но самая надпись во всяком случае относится ко времени послепетровскому, ибо цифры на ней арабские, а не славянские.
   К сожалению, точной даты написания иконы и киота установить пока не удалось: Шандин не значится даже в специальных трудах по иконографии Ровинского, Филимонова и др. Справки, наведенные в различных указателях императорской публичной библиотеки, по указанию В. В. Стасова и при непосредственном участии заведывающего русским отделением В. И. Ламбина, также не увенчались успехом. Надо думать, Шандин был иконограф не из крупных.
   Можно привести лишь догадку, не переделал ли гравер дату 7192 (от сотворения мира) в 1192. Если это так, то время изготовления киота обозначается точно, а именно 7192–5508 = 1684 г. Самая же икона, чудесно спасенная при взятии Нарвы Иваном Грозным, относится во всяком случае ко времени до 1558 года.
2. Из числа других икон заслуживает упоминания, как наиболее древняя, икона св. Троицы в киоте из двух створов, 1629 года.
3. Старинный серебряный позолоченный крест 1672 года с частицами мощей св. Мученика Антигона и еще осьмиконечный серебряный же крест с надписью: «Сей крест построен в ивангородский посад 7180», то есть в 1672 году.
4. Серебряная лампада с надписью: «В честь храма Успения пресв. Богородицы, по завету раба Божия Конона Антипьева, от жены его Анны Силиной 1780 года».
5. Два вырезанных на кости изображения Воскресения Христова и Успения Божьей Матери.
6. Древнее в ¼ листа евангелие с надписью: «Сие евангелие ветхое в окладе медном Распятия Христова, что при Нарве, города Иваня, церкви Успения пресв. Богородицы. Находится из давнейших веков, печати старинной».
7. Надгробная плита со следующею надписью: «При сей церкви Успения пр. Богородицы, в Иване городе, против сего написанного, положено тело супруги г. Полковника и коменданта нарвской провинции, от гвардии капитана Михаила Андреевича Сухотина, госпожи полковницы и комендантши Ульяны Федоровны. Преставление её в Нарве было сего ноября 17 дня, по полудни в 2 часа; от рождения её было 53 лета и 4 месяца, а от супружества 25 лет. 1720 года».
   Приведенная надпись дает повод предполагать, что церковь во имя Успения пресв. Богородицы существовала в Ивангороде ранее Елизаветы Петровны, еще при Петре Великом; быть может, начало положено ей даже при Иване Грозном одновременно с церковью, построенною Грозным в Нарве. Как мы уже видели выше, построение Ивангорода начато было в день св. Троицы 1492 года, а окончено в день Успения (15 августа); в память завершения этого дела дедом своим Иваном III, Иван Грозный и мог воздвигнуть храм во имя Успения Божьей Матери, рядом с существовавшею уже с 1492 года церковью во имя Николая Чудотворца. На приводимом нами снимке с гравюры Мериана можно усмотреть высокую колокольню, выступающую из-за стен: в то время это была, очевидно, лютеранская церковь; но она, вероятно, была обращена в таковую из ранее бывшего здесь православного храма, который затем и был восстановлен при Петре. Во всяком случае надгробная надпись 1720 года дает полное основание к утверждению, что Успенская церковь в Ивангороде в 1744 году возникла не впервые, а построена, очевидно, на месте старой, претерпевшей столько невзгод в бедственные эпохи русской истории.
8. На колокольне ивангородской церкви находится шесть колоколов. На двух из них имеются шведския и латинския надписи. Шведския надписи представляют отрывки из священного писания (Hosea, 14, V. 2 и Psalm 95, V. 1 et 2), а латинския содержат указания на происхождение колоколов.
   Значит, этот второй колокол был подарен ивангородской лютеранской церкви королем Карлом XI в 1675 году. На обоих колоколах, кроме надписей, имеются гербы:
   На первом изображен всадник в круглой шляпе с поднятым мечем; на втором королевский герб с короною, поддерживаемый львом и с изображениями трех корон и львов.
   В архиве ивангородской Успенской церкви хранятся метрические книги с 1740 года.

Строительная деятельность в Нарве при Елизавете Петровне не ограничилась, конечно, возведением одних церквей. Случившийся в апреле 1747-го года пожар, который продолжался 4 дня, при сильном ветре, уничтожил 9 больших домов около немецкой церкви, при чем пострадала и башня этой церкви; естественное следствие пожара — возведение новых построек.
При Елизавете, в 1745 году был возобновлен и мост через Нарову. Мост и паромы для сообщения между обоими берегами реки существовали, очевидно, с самых отдаленных времен. Враждебные действия еще в ливонские времена прекращали это сообщение, но с окончательным переходом обоих берегов под власть Швеции, через Нарову был устроен постоянный мост. Как видно из старого плана 1684 года, мост этот находился значительно ниже нынешнего, а именно, у спуска с горы, идущей вдоль темного сада к купальням и пароходной пристани. Строителем его был Давид Кюнтлер, которому принадлежит и построение здания биржи. В 1700 и 1704 годах мост был сожигаем и разрушаем русскими снарядами; затем, по завоевании Нарвы, вновь построен, по словам Козакевича, на 6 сажень выше нынешнего. В 1745 году возобновлен; при этом старый, вследствие ветхости, был разобран; на время же, пока производились работы, через Нарову был устроен пловучий мост и, кроме того, два парома. Пловучий мост, по причине весьма быстрого в этом месте течения Наровы, постоянно разбивало, так что сообщение через него часто совершенно прекращалось. Постоянный мост при Елизавете Петровне был сооружен по плану и под наблюдением инженера того времени Ряккерса.
Ко времени Елизаветы Петровны относится начало работ по улучшению фарватера реки Наровы. В 1746 г. Императрица поручила заведывание как рогервикскими, так и нарвскими работами генерал-аншефу барону Люберасу. Работы начались с укрепления на небольшом пространстве (20 сажень) правого берега р. Россони. Вообще сделано было мало, и обстоятельства не замедлили доказать малоуспешность производимых работ: в 1747 году сильною бурею было выброшено на мель 22 английских и голландских купеческих корабля, в следующем году несколько торговых судов снова потерпели аварию на нарвском рейде. Тогда была сознана крайняя необходимость энергично приняться за углубление устья Наровы и выправление её фарватера.
Гидротехнические работы на Нарове, однако, производились крайне медленно. Некоторые меры, принятые к устранению засорения устья, носили характер паллиативов; к числу их, например, относится воспрещение приходящим к Нарве судам выбрасывать свой балласт на рейде. Памятником деятельности барона Любераса на Нарове остался лишь составленный им в 1752 году план реки. Все работы уничтожены ветром, волнами и сыпучими песками.
В 1756 г. Место Любераса заступил барон Александр фон-Вобезер, а в помощь ему дан мастер Шмидт. Вобезер представил в «комиссию о рогервикской гавани, кронштадтском и ладожском каналах» и пр. Проект, в котором выставил предположение об отводе реки Россони, как одного из источников засорения наровского устья, посредством канала прямо в море. Вообще на работы по очистке Наровы Вобезер исчислил расход в сумме 260 тысяч рублей. Проект этот вместе со сметами рассматривался в правительствующем сенате, который в 1762 году, по причине недостатка казенных сумм, в виду происходившей с Пруссиею войны, положил: «из статских доходов на строение нарвского фарватера не отпускать».
Императрица Елизавета Петровна, подобно своим предшественникам, принимала энергичные меры к лесоохранению, особенно в местностях, которые снабжали Петербург бревнами для построек и дровами. Высочайшим указом 8 августа 1751 г. Повелено было сенату принять скорые и решительные меры к сбережению лесов в губерниях с.-петербургской и новгородской. Затем высочайшим указом 7 сентября 1754 г. Отпуск из Нарвы всякого леса за море воспрещен; дозволялось рубить лес только для внутренней надобности и для построек в Ревеле, Рогервике, Кронштадте и С.-Петербурге. Во избежание же полного подрыва нарвской торговли разрешено было Нарве, в отмену прежних распоряжений, получать товары, кроме Пскова (как было прежде), из других городов империи на ту именно сумму, на какую производилась вывозная торговля лесом.
Однако, нарвские торговцы лесом постоянно обращались с прошениями о дозволении им лесного торга, а в 1761 г. Английский купец Арбутнот возбудил ходатайство о разрешении ему вывезти закупленный им в Нарве до указа 1754 г. Лес или же о принятии этого леса в казну по оценке. Ходатайство это было удовлетворено: Арбутноту разрешалось 18000 бревен, по освидетельствовании нарвскою гарнизонною канцеляриею, продать нарвским же купцам для отпуска в море, или же принять в казну, если лес годен на постройки в наровском фарватере. Кажется, было сделано последнее, так как в августе того же года окончательно было запрещено вывозить лес за границу. Несколько ранее этого, указом 13 апреля 1761 г. Разрешалось нарвскому купцу Зейдлеру с компаниею рубить лес по Луге, по Чудскому озеру и рекам, в него впадающим (по 60 корабельных грузов в год), чередуясь местами каждые три года; но и эта льгота была парализована упомянутым высочайшим повелением 8 августа 1761 г., которым хотя и не запрещалась окончательно рубка леса, но налагался полный запрет на вывозную торговлю, кроме казенной надобности. Вероятно, этим строгим указам, начиная с Петра Великого, мы обязаны сбережением леса по Нарове.
По вступлении на престол Петра III, Нарва, как и прежде в таких случаях, отправила в Петербург своих депутатов, на которых было возложено принять участие в торжественном погребении усопшей императрицы Елизаветы Петровны и принести верноподданнические поздравления новому императору. Депутация выехала из Нарвы 7 января 1762 года. В состав её входили ратсгер Арпс, Карл Кастенс, Зейдлер, Шельберг и Карл Сутгоф.
20 января в воскресенье генерал-прокурор Глебов приказал депутации явиться ко двору и там ожидать его. В 11 часов депутаты уже были во дворце, где и разместились в одной из приемных комнат, находившихся на пути следования царской фамилии в придворную церковь. Когда вся императорская фамилия проходила мимо, Глебов представил явившихся из Нарвы лиц государю и государыне словами: «Это — нарвские депутаты»! После этого все депутаты были допущены к целованию руки императора и императрицы, и один из них произнес следующую речь (на немецком языке): «Вашего величества верноподданный город Нарва, в лице предстоящих депутатов, свидетельствует свое благоговейнейшее соболезнование по случаю опечалившей всех кончины нашей всемилостивейшей государыни и матери отечества присноблаженныя и достохвальныя памяти Елизаветы Петровны. Вместе с тем тот же верный город приемлет смелость принести свое всеподданнейшее и всерадостное поздравление с благополучным восшествием на российско-императорский прародительский престол; да благословит всемогущий Господь ваши императорские величества, да дарует он вашим императорским величествам долголетие, наиблагополучнейшее царствование и всяческие блага. Верноподданнейший город Нарва с чувством глубочайшей преданности благодарит ваши императорские величества за все доселе на него изливаемые высочайшие милости и за уверение в даровании новых милостей и, припадая к стопам ваших величеств, просит, в нашем лице, и впредь как на него, так и на всех его жителей взирать всемилостивейшим оком, отечески печаловаться о нем и путем всемилостивейшего содействия развитию его благосостояния и принятием его под свое попечение вновь оживить его; а засим настоящие уполномоченные в глубочайшем смирении предают себя покровительству и милости ваших императорских величеств».
В ответ на эту речь нарвские депутаты из собственных уст Петра III-го получили следующий милостивый ответ:
— «Я уже думал о городе Нарве и не забуду о нем и впредь; вместе с сим я поручаю генерал-прокурору Глебову отнестись к его интересам наилучшим образом».
На следующий день депутаты представлялись цесаревичу Павлу Петровичу, при чем также была произнесена приветственная речь, на которую отвечал от имени великого князя обер-гофмейстер Панин, обнадеживая депутатов в постоянной милости его высочества к Нарве. Затем представители Нарвы были допущены к целованию руки цесаревича, который отвечал каждому поцелуем в щеку.
Немецкие привязанности Петра III-го, проистекавшие из дружбы его с прусским королем, достаточно известны. На этой почве немецкие жители прибалтийских городов, вероятно, были бы осыпаны разными милостями. Судьба, однако, не судила Петру долго продержаться на троне. Всеобщая антипатия к нему русских людей, вызванная целым рядом действий, оскорблявших национальное и религиозное чувства, в связи с некоторыми непривлекательными чертами его личного характера, содействовали успеху задуманного его супругою Екатериною переворота. 28-го июня 1762 года Екатерина, во главе войска, присягнувшего ей, двинулась из Петербурга с целью захватить своего мужа и, заставив подписать акт отречения от престола, заключить его в шлиссельбургскую крепость. Екатерина направилась в Петергоф, где находился Петр III. Этот последний, узнав о петербургском предприятии, совершенно растерялся. Окружавшие его лица также растерялись и не знали, что предпринять, а между тем нужно было на что-нибудь решиться. И вот постепенно создаются разные планы: одни, более отважные, советуют идти на встречу опасности — ехать в Петербург к войску, другие находят спасение в бегстве заграницу. Прусский посланник Гольц советовал укрыться в Нарву, и этот совет многие одобряли, потому, во-первых, что через Нарву шло войско в действующую армию, к которой и можно было присоединиться, а во-вторых, потому, что по всему нарвскому тракту были заготовлены лошади для ожидавшегося принца Георга Людвига голштинского; лошади могли сослужить хорошую службу во время бегства.
Предположение бежать в Нарву, по-видимому, очень занимало Петра III, по крайней мере, на первых порах: Нарва достаточно удалена от Петербурга; переворот, здесь происшедший, доносился туда еще в форме одних непроверенных слухов; в войске и населении могло быть колебание. К тому же немецкое население ему сочувствует: еще недавно оно уверяло его в своих наипреданнейших чувствах, а он, в свою очередь, обещал разные милости. Затем, в крайнем случае, из Нарвы близок доступ к морю, близка граница; морем легко пробраться в Пруссию, а там — король друг: он заступится, он не даст в обиду. Эти, или другие мысли чередовались в голове Петра, подавленного тяжестью обрушившегося на него несчастья, но он готовился и к этой комбинации. По его повелению, генерал-поручик Ларион Яковлевич Овцын, в руках которого было сосредоточено высшее заведывание почтовою гоньбою в России, отдал следующий приказ в ближайшие ямские слободы: «Получа сей приказ, выбрать пятьдесят лошадей самых хороших, прислать сюда в Петергоф с выборным и явиться на конюшни, а ежели потребует адъютант Костомаров пару лошадей, то дать ему без всякой отговорки».
Впоследствии план бегства в Нарву был оставлен, и императорская галера направилась к Кронштадту, не зная, что он уже присягнул императрице Екатерине.
Мы не станем излагать дальнейшие события: бегство галеры в Ораниенбаум, отчаяние Петра, его отречение от престола, заключение его в Ропше, впредь до приготовления покоев в Шлиссельбурге, всю тревожную ропшинскую неделю и неожиданную смерть узника 6 июля, описанную в донесении Алексея Орлова императрице.
Екатерина II, по примеру своих августейших предшественниц, дала Нарве жалованную грамоту, которая была последнею, так как после нея привилегии немецкого населения Нарвы уже не подтверждались. Даже Александр I, столь снисходительный и милостивый в отношении окраин, обошел своею милостью остзейские провинции.
Текст екатерининской грамоты Нарве следующий:
«Божиею поспешествующею милостию, мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская (далее идет подробный титул, как в грамоте императрицы Анны Иоанновны) всем и каждому, кому о том ведать надлежит, чрез сие объявляем, понеже нашего города Нарвы бургомистры и ратманы всеподданнейшее учинили нам прошение о подтверждении из высочайшей нашей милости прежних их преимуществ, прав и вольностей их, который они вследствие всемилостивейше пожалованных им блаженныя и вечнодостойныя памяти от государыни императрицы Анны Иоанновны в 1731-м и напоследок от вселюбезнейшей тетки нашей государыни императрицы Елисаветы Петровны в 1742-м годех конфирмации по сие время непрерывно пользуются, то мы тем охотнее на оное снисходили, что нашего города Нарвы бургомистры и ратманы оказывали всегда к нам и к отечеству похвальную и непоколебимую свою верность и для того сею нашею всемилостивейшею грамотою подтверждаем таковому нашему верному городу Нарве и потомству их все те правы, преимущества, вольности, уставы и привилегии, кои всемилостивейше от всепресветлейших предков наших в 1731-м и 1742-м годех сему городу конфирмованы, якоже мы все оное без малейшего от нас нарушения императорским нашим словом дозволяем и утверждаем, во уверение чего и сию нашу жалованную грамоту собственною рукою мы высочайше подписали и повелели ее укрепить государственною нашею печатью. Дана в Санкт-Петербурге, марта седьмого на десять дня 1764-го, государствования нашего второго года.
Екатерина.
Контрасигнировал вице-канцлер князь Александр Голицын.
Грамота в большой лист, в переплете зеленого бархата, на подкладке розового шелка, с привешенною в футляре государственною печатью хранится, вместе с приведенными выше двумя грамотами императриц Анны и Елизаветы, в архиве бывшего нарвского магистрата.
Подтверждая старинные остзейские грамоты, Екатерина II руководствовалась, прежде всего, бывшим примером: прежние императрицы подтверждали — и она подтвердила также. Об этом ясно свидетельствует текст екатерининской грамоты. К тому же вопрос об окраинах тогда еще не занимал государственных людей так сильно, как в последующие затем царствования; война и устройство внутренних дел, упорядочение законодательства, хозяйства и администрации отвлекали все внимание правительства. Да и просьбы немецкого населения прибалтийских провинций в то время были робкие; просители не могли не сознавать шаткости своих привилегий, иначе они не высылали бы в каждое новое царствование депутатов, главнейшею целью которых было домогательство о новой конфирмации уже конфирмованных прежде местных прав. Если бы они считали незыблемыми свои «права, вольности и привилегии», им незачем было бы столько раз искать все нового их подтверждения.
Как относилась императрица Екатерина к местным особенностям, достаточно известно. Она подтверждала эти особенности, но при этом признавала за ними силу лишь постольку, поскольку они не противоречили коренным законам империи; мало того, — императрица ясно сознавала, что рано или поздно привилегии должны быть отменены, при чем политическая мудрость и государственный такт подсказывали Екатерине постепенный и осторожный путь, без скачков и ломки, при осуществлении предстоящей задачи. Взгляд императрицы на окраинные вопросы лучше всего уясняется инструкциею, данною ею генерал-прокурору князю Вяземскому, заменившему Глебова. В этой инструкции, между прочим, говорится: «Малая Россия, Лифляндия (то есть вообще прибалтийский край) и Финляндия суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушать оные отрешением всех вдруг весьма непристойно бы было, однакоже и называть их чужестранными и обходиться с ними на таковом же основании есть более нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупость. Сии провинции, также и смоленскую надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы они обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу»... Такой же совершенно взгляд на местные особенности и привилегии проводился как самою императрицею, так и правящими лицами её времени и представителями от сословий на заседаниях так называемой «большой комиссии», созванной в 1766 году для составления проекта нового уложения.
В совещаниях этой комиссии участвовал, между прочим, депутат от города Нарвы Карл Торколь. На 40-м заседании комиссии, бывшем 15 октября 1767 года, Торколь вместе с депутатом г. Выборга Вульфертом возбудили вопрос о сохранении городских привилегий, но тогда этот вопрос был отложен, впредь до совместного рассмотрения записок и проектов всех прибалтийских депутатов.
Когда затем приступили к обсуждению домогательств немецких депутатов, то очень многие члены собрания решительно восстали против каких бы то ни было изъятий в законодательстве в пользу завоеванного края. Так, на 68-м заседании (27 ноября 1767 г.) Депутат от дворян новосильского уезда Лев Шишков заявил по этому поводу следующее: «Капитуляция, оружием вынужденная, не есть отличная выслуга пленника, но великодушие победителя. Поэтому не сделает ли больше чести означенным губерниям, если они будут называться не завоеванными, но одного с нами общества равными гражданами. Лифляндия и Эстляндия не есть иное царство, климатом же, земледелием и другими упражнениями не разнится с русскими жителями; следовательно, и под законами одинаковыми с нами быть могут и должны быть».
В одном из следующих заседаний депутат воронежского дворянства Титов и представитель от камер-конторы лифляндских, эстляндских и финляндских дел Артемий Шишков настаивали на уравнении законов для центра и окраин «для соблюдения неразрывного союза всего государства». Депутат от казанского уезда Петр Есипов выразился, что подтверждение местных привилегий даст повод думать, что выгоднее быть побежденным, нежели победителем.
Сама императрица была крайне недовольна домогательствами немецких депутатов, «лифляндскою замашкою», как она выражалась. «Они хотят быть нашими законодателями, а не от нас получить узаконения», — писала Екатерина князю Вяземскому. «Чтоб же лифляндские законы лучше были нежели наши будут, — писала она по тому же вопросу, — тому статься нельзя, ибо наши правила само человеколюбие писало, а они правил показать не могут, и сверх того иные их узаконения наполнены невежествами и варварствами. Итак, предохраняя себя, торжественно они просят: мы хотим, чтоб нас смертью казнили, мы просим пыток, мы просим, чтоб от беспрерывной ябеды наши суды никогда не были окончены; мы торжественно предохраняем противоречия и темноты наших узаконений и проч. Просвещенному свету останется судить о подобных неистовствах»... В письме к Румянцеву императрица указывала, что прибалтийские немцы, столь ревностно отставшие в комиссии незыблемость своих законов и привилегий, позабыли, вероятно, о своих былых, начиная с 1610 года, ходатайствах о дополнении и изменении их законов, которые, следовательно, даже в их глазах представлялись не вполне совершенными; тогда они об этом заявляли, но теперь им, конечно, было выгодно молчать об этих несовершенствах. Наконец, по поводу остзейских домогательств Екатерина выразилась: «Я ничего конфирмовать не буду, что не в силе обряда мне поднесется. Они подданные российской империи, а я не лифляндская императрица, но всероссийская!» В виду такого настроения самой государыни и большинства членов комиссии, дело кончилось торжественным возвращением остзейским депутатам всех их записок и прошений, с пояснением, что таковые касаются вопросов государственного правления, и поэтому не могут быть предметом рассмотрения законодательного собрания. Впрочем, как известно, и общего для всей империи законодательства при Екатерине выработано не было.
Императрица Екатерина Алексеевна во время своих путешествий по России (числом 5) два раза посетила Нарву: в 1764 и 1780 годах. В 64-м году государыня прибыла в Нарву летом 22 июня около 6 часов утра. В свите её находились: генерал-адъютант Григорий Орлов, гетман Малороссии граф Кирилл Разумовский, Петр Иванович Панин, обер-шталмейстер Нарышкин, статс-секретари Елагин и Кузьмин и несколько статс-дам. Переезд из Петербурга до Нарвы совершился в 2,5 дня, но из этого числа целый день, 21 июня, императрица провела в Красном селе. За три версты перед Нарвой августейшей путешественнице была устроена торжественная встреча городским магистратом и почетнейшими гражданами. При вступлении императрицы на ивангородский форштадт, с крепости произведен был салют. Здесь встретил Екатерину генерал-майор фон Бенкендорф, командовавший всеми полевыми войсками, расположенными в Нарве, а затем на гласисе Ивангорода нарвский обер-комендант генерал-майор Баранов. Тут же русские купцы поднесли её величеству хлеб-соль и плоды. Перед «водяными воротами» императрица была приветствована Иннокентием, епископом псковским и нарвским и всем местным духовенством; у этих же ворот представлялись генерал-фельдцейхмейстер Вильбоа, артиллерии генерал-майор Фелькерзам и инженер генерал-майор Александр Гербель, а вслед за ними — штаб и обер-офицеры местных войск.
Императрица вышла из экипажа и, приложившись ко кресту, пешком проследовала в вышгород, при колокольном звоне со всех церквей и при пении архиерейского хора. Здесь её величество изволила войти в «замок», где и имела некоторый отдых. В 12 часов ей вновь представлялось православное духовенство и архимандрит Святогорского монастыря. После этого обер-гофмаршал граф Сиверс представил государыне лютеранское духовенство, эстляндское рыцарство с ландратом бароном Штакельбергом во главе, членов магистрата и представителей от купечества.
Наконец, были представлены её величеству и местные почетные дамы. Во время представления произносились речи на немецком языке, на которые от имени императрицы отвечал граф Орлов на русском языке. После всех этих представлений был сервирован обед, к которому были приглашены преосвященный Иннокентий, генералы и начальники отдельных частей, бургомистры и почетнейшие граждане с женами. После обеда императрица, в сопровождении блестящей свиты, отправилась на водопад, где изволила осматривать находившиеся там три пильные мельницы. Налюбовавшись прекрасным видом водопада и окрестных мест, Екатерина пешком прошла до Ивангорода, где посетила церковь Успения пресвятой Богородицы. Затем в 8,5 вечера императрица изволила отбыть из Нарвы, сопровождаемая магистратом и почетнейшими гражданами до первой гостиницы за городом. Эту ночь государыня провела на мызе графа Сиверса, где оставалась затем до 7 часов пополудни следующего дня.
Переходим к описанию второго путешествия императрицы Екатерины через Нарву, в 1780 году. О прибытии государыни город был оповещен заблаговременно с.-петербургским губернатором, тайным советником Волковым. Немедленно в С.-Петербург были командированы депутаты — Генрих Фохт, Лоренц Стральборн и Бенедикт Крамер, — которые, будучи представлены Екатерине, благодарили её величество за неизменно оказываемую городу высочайшую милость. Затем эти же депутаты встречали императрицу во время самого путешествия в Ямбурге и в Нарве, вместе с другими представителями магистрата, купечества и мещанства.
Екатерина прибыла в Нарву 10-го мая в 8-м часу вечера, встреченная на некотором расстоянии от города упомянутою депутациею. По данному ракетою сигналу тотчас началась пушечная пальба, возобновлявшаяся с небольшими перерывами три раза. При въезде в «предместье» (то есть в ивангородский форштадт) были поставлены на горе триумфальные ворота, а при выезде из них другие — с аллегорическими изображениями радости жителей нарвских по поводу прибытия монархини. По обеим сторонам улицы стояли юноши и девицы, одетые в пастушеские платья — белое с селадоновым (как сказано в официальном описании) — с корзинками, наполненными цветами, которыми они усыпали путь её величества. Во все время следования императрицы гремела музыка, расположенная наверху триумфальных арок. На реке около моста развевалось множество флагов на купеческих судах и лодках.
Переехавши мост, у третьих триумфальных ворот императрица вышла из экипажа и здесь была встречена архимандритом Зеленецкого монастыря Иоанникием и местным духовенством в полном облачении, со крестами, а также представителями именитейших граждан. Затем при колокольном звоне и пении священных гимнов государыня проследовала во дворец Петра Великого. Здесь она была встречена музыкою и барабанным боем нарвского гренадерского полка. Внизу дворцовой лестницы расположились разные лица: военные и гражданские чины, депутаты города, члены магистрата, дворяне и граждане. По обеим сторонам лестницы стояли девочки в костюмах садовниц с корзинами цветов, которыми усыпали дорогу императрицы. На площадке лестницы одна из девочек на коленях поднесла государыне на бархатной вышитой золотом подушке стихотворение от имени городских детей, отпечатанное на белом атласе. Во дворце императрице являлись: лифляндский генерал-губернатор, граф Юрий Юрьевич Броун, эстляндский вице-губернатор, генерал-поручик Георгий Остафьевич Гротенгельм, псковский губернатор, генерал-поручик Павел Дмитриевич Мансуров и множество других лиц.
Никогда прежде, разве исключая время Петра Великого, Нарва не видела у себя такого обилия блестящих сановников, которое окружало Екатерину. Тут были, сверх упомянутых уже, следующие лица, составлявшие свиту императрицы во время путешествия: дежурный генерал-адъютант, генерал-аншеф и государственной коллегии вице-президент князь Григорий Александрович Потемкин, адмиралтейской коллегии вице-президент граф Иван Григорьевич Чернышев, обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин, генерал-аншеф и сенатор граф Яков Александрович Брюс, тайный советник и сенатор граф Александр Сергеевич Строгонов, гофмаршал князь Федор Сергеевич Барятинский, шталмейстер Василий Михайлович Ребиндер, действительный камергер флигель-адъютант Александр Дмитриевич Ланской; находящиеся при её величестве для принятия челобитен и прочих дел — бригадир Александр Андреевич Безбородко и полковник Петр Иванович Турчанинов; наконец, дежурные действительные камергеры — князь Михаил Васильевич Долгоруков, князь Сергей Сергеевич Гагарин, флигель-адъютант, генерал-майор Василий Иванович Левашов и камер-юнкеры — Андреян Иванович Дивов и Александр Львович Нарышкин. Из придворных дам императрицу сопровождали всего четыре: две — Энгельгардт, Пассек и Ланская. После приема властей петербургский губернатор Волков представил императрице дворянство нарвского уезда и разных чиновников местного управления. Затем её величество изволила отбыть для отдыха во внутренние покои.
Вечером город и форштадты были иллюминованы. На окнах и перед домами были выставлены различные аллегорические изображения с надписями, применительно к переживаемым городом событиям. Особенно красиво были иллюминованы здания ратуши, биржи и некоторые частные дома. Народ до поздней ночи толпился на улице, как в великий праздник.
На следующий день утром (11 мая) снова был прием у государыни, а именно ей представлялись дамы местного дворянства и гражданства, нарвского пехотного полка и гарнизона офицеры, члены магистрата и мещане (или «граждане»). Все были допущены к целованию руки её величества. Бургомистр юстиции Готфрид Гноспелиус хотел было произнести от лица магистрата и города приветственную речь императрице, но был остановлен, и чтобы не затруднять государыню длинным приветствием, поднес список речи через петербургского губернатора (Волкова). В этой речи Гноспелиус выражал её величеству благодарность граждан не только за милостивое посещение города, но и за попечение о нем, выразившееся в присоединении его к главенствующей губернии, «где всегдашнее императорского престола пребывание утверждено и в коей правителе надеются они видеть ревностного воли государской исполнителя и предстателя о нуждах их».
После приема депутаций был сделан перерыв, во время которого императрица успела написать детям своим (цесаревичу Павлу Петровичу с супругою Мариею Феодоровною) следующее письмо на французском языке (излагается в русском переводе): «Я приехала сюда вечером в 8 часов; не считая обеда, я из Красного села ехала 8 часов; это одно говорит в пользу дорог; все сознаются, что их узнать нельзя. Я писала из Ямбурга, весьма неразборчиво, то есть писала на 8-рублевой портфели своей, сидя в карете, по обыкновению великой княгини, которая, надеюсь, извинит меня за подобное сравнение; оно так и выпросилось из-под пера моего. Здесь видела я генерала Броуна, он потолстел и совершенно здоров, точно так же, как и я сама и вся свита моя; ласкаю себя надеждою, что вы скажете о себе то же; быть может, известие это находится в кармане курьера, ищущего Безбородко с 8-х часов утра. Подумаешь, Нарва по обширности другой Париж; в нем пропадают без вести. Посылаю вам всяких здешних диковинок, то есть кусок материи государыне великой княгине, ящик с игрушками доброму приятелю моему Александру. Вы же, сын мой, получите от меня сегодня «чистое благословение» — другого подарка вам не будет по той причине, что я ничего не нашла, что бы могло вас рассмешить. Прошу вас четырех, то есть отца, мать и обоих сыновей переобняться между собою за меня. Да благословит вас всех Господь Бог!»
В 11 часов утра Екатерина Алексеевна со свитою своею и в сопровождении городских представителей отправилась к «нарвским порогам», то есть к водопаду. Здесь на острове Кренгольме, в доме гражданина Карла Сутгофа императрица изволила принять обед, предложенный от города. При входе её в дом, дети бросали перед нею цветы, а с устроенной по близости батареи раздавались салюты. Обед на 34 куверта был приготовлен городскими дамами, и они же прислуживали государыне за столом. В нижнем этаже был устроен стол для мужчин. Во время обеда играла «нарвского полка духовая и городская на трубах и литаврах музыка». Во время обеда, при звуке труб и пушечных выстрелах, был предложен тост за здоровье государыни. Затем приглашены были к столу дети, усыпавшие путь государыне цветами, и получили из рук её величества лакомства. Пребывание свое у нарвского водопада и обед в доме Сутгофа императрица Екатерина описала в игривом тоне, и при этом не пощадила самодовольных нарвских матрон и дев, ей прислуживавших. «Я обедала у водопадов, — писала она, — течение в них гораздо быстрее, нежели в первое мое пребывание здесь; говорят, причиною тому весенний наплыв воды... Я весьма устала от вчерашнего дня и сегодняшнего: я была преследуема внимательностью городских красавиц, вежливость которых дошла до того, что они прислуживали мне за столом, и во главе их жена доктора. Я до смерти боялась, что она вычистит мне тарелки ревенем, как их вытирают чесноком. Заметьте, что здешние красавицы страшно уродливы, желты, как айвы и худы, как клячи. Вот вам верный путевой дневник. Завтра я ночую в Гдове и отказываюсь от намерения провести там сутки; видите, как я спешу возвратиться. Прощайте, обнимите меня; да сохранит вас Господь от 7 или 8 нарвских женщин, стоящих за станками стульев за обедом. Они обдавали меня жарким своим дыханием, и я потому не чувствовала холодного воздуха: здесь холодно, как и у вас».
После обеда на острове Кренгольме императрица Екатерина отправилась к устью Наровы, осматривала иностранные купеческие суда, посетила гидротехнические работы на взморье, расспрашивала о состоянии наровского фарватера; при этом она убедилась, что «здешние жители нуждаются в убежище для купеческих судов, которые на рейде испытывают всякого рода бедствия и едва могут нагружаться».
Августейшая путешественница возвратилась в город около 6 часов пополудни. Ее ждала здесь, как и в первый день, иллюминация. Самый путь от устья реки к городу был во многих местах украшен арками из цветов и зелени, а собравшиеся толпы народа восторженно приветствовали императрицу во время её следования.
Отъезд императрицы из Нарвы состоялся на следующий день, 12 мая, в 8 часов утра, при колокольном звоне и салютах из пушек. В расстоянии 7 верст от Нарвы на р. Плюсе (столь известной в истории сношений России со Швециею) императрица изволила принять предложенный Нарвою завтрак. Здесь ратсгер Стральборн говорил от лица города благодарственную прощальную речь. Затем Екатерина, допустив всех, провожавших ее из Нарвы, к руке, продолжала путь уже по псковской губернии.
Путешествие 1780 года было предпринято императрицею Екатериною для обозрения недавно приобретенного белорусского края. Маршрут был следующий: Нарва, Шклов, Могилев, Смоленск и затем обратно в Петербург. Как всегда, Екатерина спешила соединить приятное с полезным. По составленной заранее программе собирались сведения о всех крупных городах, которые она проезжала. Затем сама императрица перечитывала все, что удавалось собрать и, в зависимости от обстоятельств, или тотчас делала соответственные распоряжения об удовлетворении разных местных нужд, или же откладывала обсуждение их до своего возвращения в Петербург.
Незадолго перед этим путешествием, в том же 1780 году, при новом образовании губерний, последовало распоряжение о причислении Нарвы к с.-петербургской губернии (при чем был вновь утвержден и старый нарвский герб 1585 года). Ивангород, лежавший в Ингерманландии, где со времен Петра постоянно действовали русские узаконения, был также отнесен к этой губернии. Определение судьбы пригорода судьбою главного города имело свои преимущества, проистекавшие от присоединения и того и другого к главенствующей русской губернии, но в этом деле была и дурная сторона: Ивангород, искони русский город, хотя и бывший долгое время во власти шведов, подчинялся действию шведских узаконений, неблагоприятных для русского населения и сохраненных за Нарвою лишь в виде привилегий.
В отношении Нарвы как императрицу, так и правящих лиц её времени естественно интересовал вопрос о применимости к местным особенностям новых губернских учреждений, а также, подобно тому, как и в других городах, — вообще об условиях быта и общественной жизни горожан.
Составленный о Нарве доклад содержал следующие пункты:

9. Все приготовления к открытию в уезде нарвском правления по новому образцу сделаны и для помещения уездного суда с дворянскою опекою и нижнего земского суда, также собрания дворянского отделан весьма выгодный и прочный казенный каменный дом, а для уездного казначейства отведено место в замке, где комендант пребывает.
10. Магистрат оставлен в прежнем доме, коего внутреннее расположение и наружность тому сходствуют.
11. Сей магистрат управляет следующими местами: а) нижним судом, где отправляются уголовные и гражданские дела; б) акцизным судом по городским и акцизным делам; в) сиротским судом; г) торговым судом; д) судом о строении городском; е) цеховым судом для надзирания над ремесленниками. Во всех сих местах один бургомистр юстиции, два бургомистра для торговых и полицейских дел; шесть ратсгеров, из коих старший председателем в нижнем суде.
12. Все сии места суть во всегдашнем действии, кроме четырех недель, именуемых днями каникулярными, и в производстве дел такой успех имеют, что нерешенных уголовных и по ним колодников ни одного нет; а прочих неоконченных дел по всем местам считается пятьдесят четыре.
13. Порядок канцелярский и формы всяких актов сходствуют правам лифляндским, на основании коих и все дела свое течение имеют.
14. Доходы городские состоят ежегодно от десяти и до двенадцати тысяч рублей, и недоимок по оным никаких нет.
15. Промыслы мещанские состоят, во-первых: в мельницах пильных числом шести, и мучных трех, в торге в чужие края лесом, пенькою, хлебом, табаком и железом на пятьсот тысяч рублей; в одной байковой фабрике, и в разных ремеслах.
16. Город содержит два госпиталя: один для русских, другой для немецких престарелых и больных обитающих в оном, в коих ныне двадцать шесть человек; денежного капитала 8.400 рублей.
17. Попечение о сиротах прилагается, и воспитательный дом для них построен; но, по недостатку капитала, остается не в действии; а имеются две школы одна финская и другая немецкая на городском иждивении, где обучают немецкому, российскому, греческому и латинскому языкам, математике, истории и географии.
18. Таможня учреждена на с.-петербургском тарифу в ней прежде собиралося до ста тысяч рублей пошлин, но ныне от сорока до пятидесяти тысяч рублей сбор простирается.
19. Город Нарва, не имев прежде своего уезда, ощущала по сие время дороговизну в съестных и других припасах.
20. Все просьбы и нужды городские состоят: а) в приведении гавани в способное для корабельного хода состояние; б) в поправлении тарифа облегчением пошлин, особливо на отпускаемые в Лифляндию и Эстляндию товары.
21. Нужды российских купцов предъявлены: во-первых, что они никаких своих управляющих не имеют; второе, что не дозволяется им производить торгу иностранными товарами, заключая оный в одних токмо российских произведениях.
22. Город имеет для себя запасный хлебный магазин и в лавках довольно соли.

По рассмотрении этого доклада, императрица Екатерина тогда же повелела губернатору, при открытии в нарвском уезде общеимперских правлений, магистрат со всеми до города касающимися департаментами оставить на прежнем основании. При этом, однако, во внимание к нуждам русского населения, почти устраненного от дел управления городом, российским купцам разрешено было выбрать бургомистра и ратманов себе особо, а для православного духовенства предписано построить по близости от церкви, из доходов ведомства экономического, дом.
В отношении фарватера реки Наровы были приняты следующие меры. Возвращенный из ссылки еще при Петре III, Миних был назначен императрицею директором балтийского, ревельского и нарвского портов, кронштадтского и ладожского каналов и волховских порогов (21 августа 1762 г.). Миних, по обозрении устья р. Наровы, столь неудобного для входа в реку торговых судов, и рейда, отделенного от берега обширною отмелью, задался целью исправить фарватер и этим восстановить «упадшую в Нарве коммерцию» и сберечь суда от гибели. Минихом предположено было укрепить фашинами и сваями зыбкие прибрежные пески рек Наровы и Россони, засорявшие устье; кроме того, предполагалось соорудить на левом берегу Наровы у самого устья больверк высотою в 2 сажени, а над больверком бруствер в 4 фута для стоянки в этом месте судов и для предохранения их от опасного западного ветра. На предположенные сооружения решено было употребить скопившийся на Нарове, вследствие запрещения вывозной торговли, лес, которого, по донесению магистрата сенату, окавалось около 10 тысяч бревен. Вообще к работам на этот раз приступили энергичнее, чем в прежнее время. В ноябре 1762 г., по высочайшему повелению, был двинут из Риги в Гунгербург, для производства работ в устье Наровы, ярославский пахотный полк, который, впрочем, вскоре снова был отозван в Ригу, — как можно полагать, — вследствие недостатка квартир в пустынной тогда местности и наступления морозов. Работа от этого, однако, не остановилась, а продолжалась местными крестьянами и приглашенными из других городов плотниками. Плата за работу была назначена 3 р. 75 к. В месяц. Имевший ближайшее смотрение за работами в устье Наровы барон Вобезер, отчасти по причине болезни, но главным образом вследствие разных злоупотреблений, был отставлен, а на его место назначен инженер-капитан Сбродов; самое же производство работ возложено на капитана ладожского батальона Бориса Кошелева. Город, с своей стороны, выслал к устью представителя в строительную комиссию в лице члена магистрата Стральборна. В 1764 году, после построения близ устья казарм для рабочих, домов для начальствующих лиц и «конторы нарвского фарватера», приступили, наконец, к вколачиванию свай; при этой работе Минихом было поручено состоять полковнику фон-Гревеницу, инженер-капитану Яковлеву и титулярным советникам Гаусману и Ригеру. Уже в том же году правый берег р. Россони был укреплен сваями со щитами, с настилкою за ними фашин, на протяжении 487 сажень, а с прежними сооружениями Вобезера — на 705 сажень; берега Наровы также были укреплены: правый на 349, а левый на 167 сажень.
Работы в общем шли на столько успешно, что к 1766 году было укреплено на Нарове и Россони около 2,5 верст береговых песков и, кроме того, приготовлено 192,5 сажени больверка с бруствером над ним высотою в 4 фута. Каждая сажень больверка, по расчету, обходилась по 405 рублей, так что все предположенные 800 сажень обошлись бы в 324 тысячи рублей. Работы в устье Наровы были прерваны смертью Миниха, в 1769 году.
Ко времени императрицы Екатерины II относятся следующие сооружения в Нарве и её окрестностях: в 1771 и затем 1792 годах, перестроен мост через Нарову (Зегером); в 1774 году возобновлен шпиц на немецкой церкви, взамен сгоревшего во время большого пожара 1747 года, а в 1789 г. Водружен на этой церкви крест; в 1775 году сооружена новая каменная лютеранская церковь в Вайваре, взамен прежней деревянной, пришедшей в ветхость (на средства графа Сиверса); в 1777 году отстроен у бастиона «Глориа» новый хлебный магазин, а в следующем году — такой же магазин в Ивангороде; при этом, по словам Ганзена, для постройки была снесена часть старых ивангородских стен и прежних сооружений, которые таким образом погибли безвозвратно для археологии; в 1786 г. Перестроена вышка германовой башни; наконец, в 1796 году возведено каменное здание православной церкви Знамения пресвятой Богородицы на ивангородском форштадте по плану, составленному еще в 1786 г.
Ранее того на ивангородском форштадте существовала построенная низовским полком деревянная церковь, носившая название «полевой» (недалеко от нынешнего лазарета, грунт за № 293); здесь же невдалеке (грунт № 241) стоял и так наз. Архиерейский дом, в котором останавливался местный епископ во время своих посещений Нарвы. В 1788 году эти церковные постройки еще были налицо, но затем мало-по-малу пришли в запустение и разрушились.
Кроме них, в это время подле вновь сооружаемой церкви Знамения пресвятой Богородицы стояла еще построенная в 1733 году старая деревянная церковь во имя Рождества Христова; она просуществовала до 1851 года, когда на месте её был воздвигнут новый каменный храм во имя Святителя и Чудотворца Николая, иждивением нарвского купца Павла Орлова.
Одновременно с построением Знаменской церкви была проведена так называемая «новая линия», которую первоначально предполагалось отвести под поселение старых инвалидов-солдат. Линия эта названа новою, так как до нея существовала линия домов, или улица по направлению от прежней Христорождественской церкви к нынешнему военному госпиталю (ныне «госпитальная улица»); кроме того, небольшая улица (и поныне существующая) направлялась в сторону петербургского шоссе, по которому проезжала во время своих путешествий императрица Екатерина.
Около этого же времени было отведено новое место для православного кладбища, на горе, где прежде лежало городское имение, носившее название Kalhstall. На этом месте кладбище существует и поныне. Лютеранам при Екатерине II также было отведено особое кладбище в Мариенгофе, при чем совершенно воспрещено было хоронить умерших, как это делалось прежде, около церквей.
Крепостные сооружения Нарвы, в виду постоянных войн, также были предметом внимания и заботы со стороны императрицы. В 1782 году, в именном указе генерал-инженеру и генерал-квартирмейстеру Боуру об укреплении городов на границах могилевской, полоцкой, лифляндской и эстляндской губерний, относительно Нарвы предписывалось (§ 12): «город Нарву содержать в таком состоянии, чтоб только старые его крепостные верки исправлены, равелины и покрытый путь в надлежащую профиль приведены, а представляемые вами (то есть Боуром) при четвертом бастионе верки построены были; к стенам же ивангородской крепости присыпать земляной вал, отломав до потребной профили высокие башни и прорезав сквозь твердые её стены нужные оборонительные линии».
Мы касались лишь построек казенных и общественных зданий, но, несомненно, в Нарве не прекращалась в рассматриваемую эпоху и частная строительная деятельность. Как это обыкновенно бывает, постройка новых домов находилась в связи с пожарами, то есть вызывалась ими.
Страшный пожар 9 августа 1773 года, начавшийся в 3 часа пополудни в доме вдовы полковника фон Корфа (которая в это время находилась в своем имении «Сала»), благодаря свирепствовавшему в этот день сильному ветру, испепелил почти весь «новый город» (то есть местность, начиная от нынешней «ровяной» улицы, по направлению к нарвскому форштадту). Разбушевавшеюся огненною стихиею было уничтожено 55 деревянных и 12 каменных домов, шведо-финская церковь, хлебный магазин, 25 лавок.
Таким образом древность построек в местности, называвшейся прежде «новым городом», не восходит ранее царствования императрицы Екатерины II-ой, если не считать некоторых развалин, сохранившихся от пожара 1773 года.
На отстройку домов, вместо уничтоженных пожаром, в 1777 году были розданы от города погорельцам плиты из стены, отделявшей «старый» город от «нового», самая же стена, за ветхостью и опасностью обрушения, разобрана, а с нею вместе — и ворота (т. Наз. Karr-Pforte).
В 1781 году молния ударила в колокольню Спасо-Преображенского собора, совершенно разрушила ее и сильно повредила прилегающие здания. Возникший от этой молнии пожар был скоро прекращен своевременно принятыми мерами. Находившиеся на колокольне башенные часы были сильно повреждены. Они долго хранились впоследствии на хорах собора и, наконец, были пущены в продажу (что, разумеется, очень жалко: таким образом погиб не один памятник старины!). Колокол же, отбивавший часы, по сие время хранится в соборе, так как еще в 1783 году, по осмотре его, он оказался годным к употреблению; впрочем, он без языка и сохраняется лишь, как памятник старины. На нем имеется надпись, свидетельствующая, что еще до шведского владычества он служил для благовеста, то есть был церковным, а не часовым колоколом, и получил это последнее применение лишь в позднейшее время, с утратою русскими церквей в Нарве. Надпись следующая:
«Повелением благоверного и христолюбивого Василия блаженного Божиею милостию государя всея России и великого князя владимирского и московского, новогородского и псковского и смоленского и тверского и югорского и пермского и вятского и болгарского и иных солян колокол сей в преименитом и славном городе Москве в 12-ое лето государства его в Псков его отчину, к живоначальной Троице лета АФК8 (1526) месяца августа, а (я) делал Николай Иванов сын Обрякр, от града Шпейера».
Что касается разрушенной колокольни, то отстройка её тянулась около 60 лет. Колокола во время постройки были повешены во временной деревянной колокольне на столбах. Сооружение было закончено в 1842 году, частью на казенные средства, частью на пожертвование нарвского купца (соборного старосты) Лаврецова. Высота нынешней колокольни, имеющей форму круглой башни, 24 сажени (прежде колокольня собора была еще выше). На ней, кроме упомянутого, находятся два старинных русских колокола; один 1763 года, другой — главный (как видно из надписи) — 1779 года, вылитый осташковским купцом Евстафием Федотовым, рачением протоиерея Ефима Васильева; весу в этом колоколе 240 пудов. Кроме этих русских колоколов, здесь имеются еще четыре более древних шведских колокола 1674, 1687, 1688 и 1694 годов, пудов по 40 каждый.
Коснувшись древностей Спасо-Преображенского собора, считаем совершенно необходимым сделать краткое перечисление и других, находящихся и находившихся в нем достопамятных предметов и принадлежностей. Это суть:

1) икона Святителя и Чудотворца Николая, чудесно спасенная во время пожара 1558 года вместе с упомянутою выше иконою Божьей Матери Одигитрии, хранящейся в ивангородской Успенской церкви;
2—11) большое деревянное Распятие (ныне грубо размалеванное) с латинскими надписями и древния еще шведских времен иконы: Моление о чаше (упомянута в описи 1704 года), Распятие в резной раме с надписями на еврейском, греческом и латинском языках, Коронование Божьей Матери, Воскресение Христово, 2 иконы Тайной вечери, одна 1636 года (на обратной стороне надпись: «Templum hoc dealbatum et chorus pingendo ornatus est industria dominorum templi praesulum domini Jacobi Mollers et domini Hermanni Herbers tempore quo Graeci hic Narvae evangelico praefuerunt reverendi et docti viri dominus Martinus Beer Neustadiensis ad ordinem Germanorum pastor Alentaciae in Livonia quondam praepositus et dominus Ericus Falck Wiburgensis pastor anno Christi MDCXXXVI mensibus Junii, Julii et Augusti. Soli Deo sit gloria in sempiterna secula. 1636»); другая (напротив от входа), надо думать, того же столетия; на ней еще в 50-х годах была изображена раскрытая книга с надписями: «Unser Herr Jesus in der Nacht» и «Nehmet ihr und esset»; кроме того, значилось «Renovatum anno Dom. 1693 d. Septem». Уже в 60-х годах эти надписи (вероятно, как неправославные были замазаны краскою); Восхождение пророка Илии на небо в огненной колеснице; Распятие живописное на доске, по бокам распятого Христа изображены разбойники, причем руки их не прибиты ко крестам гвоздями, а привязаны к ним веревками; у подножия Христа, рядом с фигурами четырех женщин и Иоанна Богослова, изображены римские воины и сарацины в чалмах; полагают, что они были прибавлены художником с целью возбудить негодование против неверных, завладевших гробом Господним, и по этому признаку заключают, что написание иконы относится к эпохе крестовых походов; мы предполагаем, судя по свежей живописи и по сходству манеры письма с другими находящимися в соборе священными картинами шведских времен, что и это Распятие относится к тому же времени; можно допустить лишь, что идея его заимствована от какого-либо древнейшего изображения. Заслуживает упоминания еще одна икона Спасителя на доске в рост (находящаяся vis-à-vis с выше описанной). Прежде рядом с Христом была написана коленопреклоненная фигура в черном одеянии кающегося грешника, нарвского жителя Клауса Грамбова, как это значилось на щите, тут же изображенном («Claes Grambow, 1607»). В 1875 году эта фигура замазана краскою, по распоряжению духовного начальства, и на иконе виден лишь слабый контур бывшего здесь изображения. Глаза Христа обращены на это закрашенное место, и персты сложены для благословения. Грамбов переехал на жительство в Нарву из Ревеля, где в 1558 году был членом магистрата. Из разных бумаг его времени видно, что он был большой сутяга: имя его фигурирует во многих тяжебных делах; вообще он причинил много неприятностей жителям Нарвы, за что, как говорят, и был присужден к церковному покаянию;

12) старинная кафедра с разными из дерева изображениями Спасителя, Моисея и 4 евангелистов, пожертвованная в первой половине XVII столетия бывшей лютеранской церкви комендантом Нарвы Шеддингом (с которым, как выше упомянуто, входил в сношение третий самозванец, дьякон Сидорка из-за Яузы). На карнизе дверей, ведущих на кафедру, сохранился и самый герб жертвователя (голубое поле и на нем между двух звезд секира). Над кафедрою, исписанною латинскими надписями, возвышается балдахин, а над ним изображен пеликан, кормящий своих детей. Эта кафедра в описи 1704 года значится под именем «проповедного стула». Прежде она поддерживалась деревянною статуею Петра Амьенского с бородою и лохматою головою, одетого в тунику. Одновременно с устранением в 1875 году, по распоряжению митрополита Исидора, некоторых неправославных особенностей собора, убрана и эта статуя, тем более, что простой народ, принимая ее за изображение святого, прикладывался к её руке, клал земные поклоны, обвешивал ее крестиками и лентами, лепил на нее свечи и, как говорят, некоторые даже грызли ее, видя в этом средство от зубной боли;

13) царское место за правым клиросом, круглое, обитое зеленым бархатом с золотою каймою; пол его устлан красным сукном; сверху балдахин с золоченою короной. Царское место было приготовлено в 1708-м году, ко дню освящения собора в присутствии царя, в его тезоименитство (29 июня). Заметим мимоходом, что собор освящен во имя Преображения Господня, в память того, что 6-го августа 1704 года была пробита брешь в бастионе Виктория и обвалился фас у бастиона Гонор, вследствие чего был засыпан землею и плитою ров, прежде представлявший известные препятствия для штурма. Как видно из приведенных выше записок датского посланника Юста Юля, упомянутую брешь Петр назвал «Божиею», видя, конечно, в обвале бастиона и засыпке рва помощь свыше. Кроме царского места для Петра, существовало такое же место для супруги его императрицы Екатерины, но затем оно, неизвестно почему, было вынесено из собора;

14) древние иконостасы, перенесенные в 1733 году из бывшей Александро-Невской церкви, которая в этом году, по повелению императрицы Анны, была возвращена нарвской лютеранской общине; иконостасы эти разные позолоченные, писанные, как говорит предание, по заказу Петра Великого в Италии; впрочем, высказывается мнение (г-жа М. А. Холодняк), что характер живописи этих иконостасов скорее напоминает голландскую школу, и что Петру, не прерывавшему связей с Голландиею, естественнее было сделать заказ там, тем более, что голландская живопись вообще в то время процветала; иконостас запрестольный с резными изображениями восходит еще к допетровскому времени;

15) Царские врата, шириною в 1,5 сажени. На них имеются живописные изображения в овальных рамах: на правой стороне — моление о чаше (один ангел держит чашу, а другой поддерживает Спасителя), на левой стороне — Тайная вечеря; на карнизах царских врат помещены резные из дерева 12 апостолов, посредине Божия Матерь, сверху — сошествие св. Духа, в виде огненных языков, сделанных из золоченой жести, а на крайних боках два ангела с рипидами;

16) наконец, из предметов церковной утвари упомянем: паникадило, или «кувшин» серебряный, чеканной работы в форме вазы, 1689 года, принадлежавший, как видно из шведской надписи, капитану Ульриху фон Гауен (Capitain Ulrich von Hauen) и Анне Доротее Ваккер (Anna Dorothea Backer); ныне он служит для хранения святой воды; серебряный вызолоченный ковш с надписью: «нарвского Преображенского собора 1798 года», два древних напрестольных осьмиконечных креста чеканной работы, серебряный подсвечник 1693 года, серебряная дарохранительница весом 19 фунтов 23 зол., пожертвованная Лаврецовым; из книг — евангелие 1701 года, библия 1751 г., розыск о раскольнической брынской вере 1755 г. И др. Из церковных документов сохранились в архиве собора лишь копии с метрических книг и исповедных росписей с 1800 года.
По левую руку от главного входа в собор лет двадцать пять тому назад можно было видеть вделанный в наружную стену древний крест из дикого камня. Ныне он убран и хранится в сарае собора. На кресте изображен распятый Христос, а на четырех концах креста символические фигуры 4-х евангелистов (орел, лев, телец и человек). Из старо-немецкой надписи, сделанной вязью, видно, что крест этот служил надгробием некоего доктора Павла Вреде, герб которого помещен тут же (крест и меч в виде пламени). Предание, однако, говорит, что этот крест означал место, где были замурованы в стену преступные монахи иезуитского ордена. По тому же преданию, на том месте, где находится нынешнее здание петербургской гостиницы, стоял монастырь, заселенный католическими монахами и духовенством. По другой версии, впрочем, здесь был женский монастырь. Здание это соединялось с собором подземным ходом, следы которого были обнаружены при устройстве погреба в 1825 году и тогда же заделаны плитою.
Выше устанавливая время построения собора, мы упомянули, что в нем находится много древних надгробных плит, из которых некоторые восходят к 1314-му году. Во время последовавших затем многочисленных перестроек и ремонтов собора, при перестилке пола многие плиты были утрачены, а другие вделаны не на свои места. В 1873-м году поверх этих плит настлан деревянный пол, закрывший от взоров археолога старые надгробные надписи и изображения. Этот пол приходится ниже уровня земли. Самый вход в склепы заделан и на бывшее его местонахождение указывает лишь слабый след в стене и сохранившееся барельефное изображение головы херувима с крыльями, помещающееся над ним. Замазанный вход, о котором речь, находится в узком проходе между холодною и теплою церквами.
На дворе собора мне приходилось видеть могильную плиту, взятую из фамильных склепов шведского дворянского рода Сталь фон Гольстейн, старинных жителей Нарвы. С этой плиты у меня имеется фотографический снимок, своего рода уникум, так как во время пожара фотографа г. Кристин, у которого я приобрел пробный экземпляр снимка с плиты, погибла и описываемая пластинка; самая же плита, как я слышал, отдана в распоряжение одного из местных пасторов, и где находится в настоящее время, мне неизвестно. Надпись на плите следующая: «Ingermanlandisch Iohans Stael von Holstein und seinen Erben»; по краям надписи приведен год 16—92 (то есть 1692).
Заимствуем из протоколов заседаний нарвского археологического общества некоторые надписи на могильных плитах Преображенского собора. У южной стены — камень с надписью:

Grabstelle
Des Koenigl. Burggraffen
Und Commercien Praesidenten
Herrn Christ. Von Kochen,
Wie auch dessen Erben und
Erbnehmer
Anno 1693.

Рядом другой камень, на котором вырезано

Johann
Christoff Schwartz
Eltester Buergermeister
Und Haraldt Hofding.
Nebst seinen Erben
Und Erbnehmern.
Erwarten
Aus dem Grabe
Die Auferstehung.
Zwar erstorben
Nicht verdorben.

Это — надгробная плита нарвского бургомистра Иоганна Христофа Шварца, умершего в 1699 году (год в надписи стёрт), живописный портрет которого находится во дворце Петра Великого.
Около кафедры находится могильная плита с гербом и надписью: Dieser Stein und Stedt gehoren Hinrich Herbers und seinen Erben 1642. Кроме того, здесь вырезан текст из священного писания. На других плитах, принадлежавших той же фамилии, сохранилась дата 1630 года.
Затем около плит Герберса — камень с надписью: Dieser Stein und Stedt gehoeret Christ. Joost Poortmanns (далее, вероятно, было Erben) Anno 1651.
Еще более древняя плита: Anno 1571 den 19 (месяц неразборчив) ist in Christo entschlafen selige Karsten Remers De G. G. S.
Еще: Dieser Stein gehoeret Johann Nicolaus Rehfeldt, seinen Erben.
Имеются плиты и со шведскими надписями; например:
Denne Sten och Stelle hore den arewaerdige Herrens Henrich Fein Till.
Самые старые плиты уничтожены частью временем, частью невежественною рукою человека.
В числе могильных реликвий прежнего времени, хранившихся в соборе, следует упомянуть и о находящемся ныне во дворце Петра Великого гробе шведского полковника Бракеля. В 1706 году приказано было высшим начальством гроб Бракеля с останками сего последнего, а также 70 других гробов перенести из церкви, переделываемой в русский собор, в сад ратсгера Боомгардта, приобретенный для того городом. Наблюдение за этим было поручено нарвскому ратсгеру Иоганну Родде. Однако Родде, по-видимому, не без ведома магистрата утаил этот гроб. Узнав об этом, обер-комендант Нарвы Буш потребовал, чтобы гроб был вручен некоему Ивану Матвееву, но и это распоряжение долгое время не исполнялось. Тогда явились к упорному ратсгеру полковник Буксторф и капитан Ломан и отобрали у него гроб Бракеля, который был снова поставлен в склеп собора, но затем при переделке подвального свода извлечен и долгое время стоял на хорах, а по снятии их, в 1884 году, согласно заключению императорского археологического общества, передан в «нарвский археологический музей», то есть большой гильдии. Командированный упомянутым обществом в Нарву, для осмотра гроба действительный член Л. К. Ивановский представил общему собранию подробный доклад, из которого заимствуем некоторые данные.
Гроб сделан из тонкой листовой меди и отделан по всем сгибам золоченою гирляндою чеканной выбойной работы. У изголовья на откосе гробовой крышки помещена черная доска; из надписи на ней, по словам Ивановского, уцелели лишь в разных строчках слова «Obrist» и «Gewest»; на доске же, приходящейся против ног, надпись совершенно истерлась. Гроб весь украшен гербами выбойной работы с фамилиями дворянских родов, родственных покойному (Мейдель, Март, Врангель и др.). Герб самого Бракеля (Brackel von Kochtel) помещен на задней стенке гроба. Длина гробницы 236 сантим., ширина 81—84 сант., высота 58 сант. Предполагается, что эта гробница служила футляром для другого деревянного гроба.
Г. Ивановский, по непонятной причине, не установил даты рассматриваемой гробницы. Между тем на откосе крышки, приходившемся против ног, показан год 1688. Г. Ганзен, кроме того, в 15 заседании нарвского археологического общества сообщил и более подробное чтение надписей на гробе, о чем г. Ивановский, заимствовавший часть своих сведений из истории города Нарвы того же Ганзена, не навел должной справки. Надписи в чтении г. Ганзена следующие. У головы: «Obrister und Koniges Man hat gedienet der Cronne Schweden 42 Jahr treu und wohl zu Wasser und zu Land, ist gebohren den 7 August in Ehstland auf seinem Vaterhaus Kochtel im Jahre nach Christi Geburt — (дальше не прочитано) — von hochuralter adlicher Familie ist eingeschlafen aus sein... (конец не разобран). Затем на другой доске (на правой стороне крышки): «Ihre Königliche Majest... Den unser allergnädigster... Getreuer Mann und Wohlbe... Anton Brackel». Итак, фамилия на гробнице прямо указана, и г. Ивановскому, установившему ее лишь путем сравнения гербов, не нужно было бы в поисках её тратить столько времени и остроумия.
Заканчивая рассмотрение эпохи Екатерины II, считаем небезъинтересным упомянуть о пребывании в Нарве двух замечательных людей екатерининской эпохи: один жил здесь добровольно, ища уединения, в котором мог всецело отдаваться вдохновению и поэтическому творчеству; другой, некогда властный и сильный, пробыл здесь некоторое время, как узник, опозоренный, лишенный сана, с постыдною кличкою Андрея Враля, изобретенною самою императрицею. Мы разумеем «певца Фелицы» — Державина и знаменитого архиепископа ростовского Арсения Мацеевича.
Державин посетил Нарву в 1784-м году, по оставлении службы в сенате, во время путешествия в свои белорусские деревни. Доехав до города, он заметил, что дорога стала портиться и, так как по его соображениям, в пригородных крестьянских избах нельзя было бы заняться литературным трудом, или «сочинением», как сам Державин выражался в своих записках, то он, оставив свой экипаж с людьми на ямском постоялом дворе, отправился в город и здесь нанял небольшую комнату у старухи немки, которая подрядилась также стряпать своему постояльцу кушанье. В этой скромной обстановке Державин прожил более недели, в течение которой закончил свою оду «Видение мурзы» и здесь же приступил к окончанию оды «Бог». Последняя строфа этой оды ему долгое время не удавалась. Однажды, проработав почти всю ночь за письменным столом, поэт забылся сном пред самою зарею. Он увидел во сне, что необыкновенный свет блещет перед его глазами; проснувшись, он продолжал видеть яркий свет, который как бы летал по стенам. Вероятно, это были первые лучи занимавшейся зари; но Державин придал своему видению особое, вещее значение. Он вскочил с постели, слезы полились из его глаз, и, при свете лампады, он разом набросал последнюю строфу оды:

Неизъяснимый, Непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображения бессильны
И тени начертать Твоей.
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.

Относительно Арсения Мацеевича сохранилось у нарвских старожилов предание, записанное г. Ругодивцевым (Скроботовым) и напечатанное им на страницах гдовско-ямбургского листка. По этому преданию, архиепископ Арсений был человек слабый телом, но сильный духом. Когда приговоренный синодом к лишению сана он в последний раз служил литургию, в церковь явились три епископа, для приведения приговора в исполнение. И вот, едва первый епископ снял с него омофор, он промолвил: «Ты не увидишь своей невесты (то есть церкви)». Другому епископу, снявшему с него панагию, он сказал: «Ты погибнешь в пучине морской». Наконец, третьему, отобравшему от него митру, он предсказал: «Ты будешь убит, как медведь в берлоге». Предание прибавляет, что все эти пророчества Арсения Мацеевича сбылись в действительности: один епископ, получивший вскоре назначение во Псков, скончался по пути к месту служения, другой отправился в миссию и погиб во время кораблекрушения вместе с другими пассажирами, третий убит в алтаре (в Москве) во время бунта, вызванного чумою.
То же предание повествует, что Арсений Мацеевич некоторое время был в заточении в Нарве. При этом, будто бы, его ежедневно подвергали истязаниям, так что на теле его оставались большие раны, но к утру они все исчезали; сам же Арсений говорил при этом:
— «Зачем вы меня наказываете? Я еще священник. Вы меня не лишили священства. Церковь запрещает наказывать телесно священников. Лишите меня священства, и тогда наказывайте». На слова Мацеевича не обращали внимания и по-прежнему истязали его. Наконец, нарвское начальство получило, будто бы, приказание казнить смертью Арсения, который в назначенный час был выведен в поле; тут же были выстроены солдаты, которые должны были исполнить приговор; но в самую решительную минуту прискакал в поле на почтовых какой-то вельможа, который передал нарвским властям повеление императрицы о переводе Мацеевича в Ревель...

В приведенном предании, как и вообще во всяком другом, вымысел переплетается с исторической истиной. Мацеевич, по пути в Ревель, разумеется, мог содержаться в одном из нарвских казематов. Действительно, накануне отправления его в Ревель, генерал-прокурору князю Вяземскому было предписано уведомить ревельского обер-коменданта Муравьева, чтобы он принял в свое ведение один каземат в крепости, в Выборге, в Нарве или в Ревеле, пустой, ничем не занятый, однако ж крепкий и к житью способный, отделенный от жилья и протапливал его до особого повеления; однако все обстоятельства, сопровождавшие, якобы, пребывание в Нарве бывшего ростовского владыки, являются несомненным вымыслом, который лишь свидетельствует, что симпатии народа в споре смелого архиерея с высшею правительственною властью были не на стороне этой последней; явление это наблюдалось не только в Нарве, но и во всех других городах, где содержался Арсений Мацеевич.

Ко времени императрицы Екатерины относится также посещение Нарвы выдающимся русским человеком, создавшим себе славу собственно уже в последующие царствования. Мы разумеем Карамзина. Он был в Нарве в мае 1789 года проездом за границу. В напечатанных затем в «московском журнале» письмах русского путешественника, 24-летний Карамзин, отдавая дань господствовавшему тогда романтическому направлению, в трогательных выражениях описывал оказанное ему в Нарве семейством купца Крамера гостеприимство.

Этот отрывок из «писем русского путешественника» приводится, как образчик литературного слога Карамзина, во многих христоматиях. Приведем его и мы, так как в этом отрывке заключаются некоторые сведения о Нарве того времени и её порядках.

«Рига, 31 мая 1789 г.

Вчера, любезнейшие друзья мои, приехал я в Ригу и остановился в Hotel de Petersbourg. Дорога меня измучила. Не довольно было сердечной грусти, которой причина вам известна: надлежало еще идти сильным дождям; надлежало, чтобы я вздумал, к несчастью, ехать из Петербурга на перекладных, и нигде не находил хороших кибиток. Все меня сердило. Везде казалось, брали с меня лишнее; на каждой перемене держали слишком долго.

Но нигде не было мне так горько, как в Нарве. Я приехал туда весь мокрый, весь в грязи; насилу мог найти купить две рогожи, чтобы сколько-нибудь закрыться от дождя, и заплатил за них по крайней мере, как за две кожи. Кибитку дали мне негодную, лошадей скверных. Лишь только отъехали с полверсты, переломилась ось; кибитка упала в грязь, и я с нею. Илья мой поехал с ямщиком назад за осью, а бедный ваш друг остался на сильном дожде. Этого еще мало: пришел какой-то полицейский и начал шуметь, что кибитка моя стояла среди дороги «Спрячь ее в карман!» сказал я с притворным равнодушием и завернулся в плащ. Бог знает, каково мне было в эту минуту! Есть всему предел; волна, ударившись о берег, назад возвращается, или, поднявшись высоко, опять вниз упадает, — и в самый тот миг, как сердце мое стало полно, явился хорошо одетый мальчик, лет тринадцати, и с милою сердечною улыбкою сказал мне по-немецки:

— У вас изломалась кибитка? Жаль, очень жаль! Пожалуйте к нам — вот наш дом — батюшка и матушка приказали вас просить к себе.

— Благодарю вас, государь мой! Только мне нельзя отойти от своей кибитки; к тому же я одет слишком по-дорожному, и весь мокр.

— К кибитке приставим мы человека, а на платье дорожных кто смотрит? Пожалуйте, сударь, пожалуйте!

Тут улыбнулся он так убедительно, что я должен был встряхнуть воду с шляпы своей, разумеется, для того, чтобы с ним идти. Мы взялись за руки, и побежали бегом в большой каменный дом, где в зале первого этажа нашел я многочисленную семью, сидящую вокруг стола; хозяйка разливала чай и кофе. Меня приняли так ласково, потчевали так сердечно, что я забыл все свое горе. Хозяин, пожилой человек, у которого добродушие на лице написано, с видом искреннего участия расспрашивал меня о моем путешествии. Молодой человек, племянник его, недавно возвратившийся из Германии, сказывал мне, как удобнее ехать из Риги в Кенигсберг. Я пробыл у них около часа. Между тем привезли ось, и все было готово.

— Нет, еще постойте! — сказали мне, и хозяйка принесла на блюде три хлеба. Наш хлеб, говорят, хорош: возьмите его. «Бог с вами» — промолвил хозяин, пожав мою руку! «Бог с вами!» Я сквозь слезы благодарил его, и желал, чтоб он и впредь своим гостеприимством утешал печальных странников, расставшихся с милыми друзьями. Гостеприимство священная добродетель, обыкновенная во дни юности рода человеческого и столь редкая во дни наши! Если я когда-нибудь тебя забуду, то пусть забудут меня друзья мои! Пусть вечно буду на земле странником и нигде не найду второго Крамера! Простился со всею любезною семьею, сел в кибитку и поскакал, обрадованный находкою добрых людей.

Почта от Нарвы до Риги называется немецкою, для того, что комиссары на станциях немцы. Почтовые дома везде одинакие — низкие, деревянные, разделенные на две половины: одна для проезжих, в другой живет сам комиссар, у которого можно найти все нужное для утоления голода и жажды. Станции маленькие; есть по двенадцати и десяти верст. Вместо ямщиков ездят отставные солдаты, из которых иные помнят Миниха; рассказывая сказки, забывают они погонять лошадей О городах говорить много нечего, потому что я в них не останавливался. В Ямбурге, маленьком городке, известном по своим суконным фабрикам, есть изрядное каменное строение. Немецкая часть Нарвы, или собственно так называемая Нарва, состоит по большей части из каменных домов; другая, отделяемая рекою, называется Ивангород. В первой все на немецкую стать, а в другой все на русскую. Тут была прежде наша граница — о Петр, Петр!»

Смертью Павла закончилось первое столетие со времени окончательного присоединения Нарвы к русским владениям. Насаждение русской культуры в завоеванном городе за эти сто лет подвигалось очень медленно. Русским не только нужно было осилить дух консерватизма и политических мечтаний покоренной нации, — но предстояло еще одолеть ее нравственно, внутренними своими преимуществами и просвещением, заря которого едва лишь занималась при Петре Великом. Немцы и шведы, хотя и покоренные, оставались у себя дома, со своей западно-европейскою образованностью, со своей рыцарскою честью, со своими преимуществами вековой твердо поставленной промышленной и торговой деятельности. Их нужно было догнать во многом, а затем и перегнать, чтобы победить их не мерами насилия, а внутреннею мощью русского духа. Такая эволюция не могла совершиться быстро, и сто лет для нея — небольшой срок.

Мы видели, как бережно, — если не считать некоторых крутых мер, принятых Петром в виду военного времени (мы разумеем выселение жителей из городов), — обращались русские государи и государыни с привилегиями завоеванного края. Оружием взятые города наделялись льготами, которых не имели русские поселения, побежденный враг сохранял преимущества, которых не имели коренные русские, собственною кровью покупавшие победу. Это покровительство завоеванной стране продолжалось и большую часть настоящего столетия. В империи, между тем, совершились крупные государственные акты: освобождение крестьян, судебная, земская и городская реформы, введена всесословная воинская повинность. После этих актов, направленных к уравнению прав и обязанностей всех подданных русского государя, естественно был выдвинут на очередь и вопрос об уничтожении прибалтийских привилегий, колебавших принцип справедливости и равномерности.

Последнюю главу нашей истории мы посвящаем обозрению некоторых событий XIX века, в которых Нарва участвовала, и краткому изложению деятельности городского самоуправления. Эта деятельность все-таки составит хотя бы долю страницы в истории развития русского самосознания.

13-го марта 1801 года, когда члены нарвского магистрата, закончив рассмотрение текущих дел, разошлись уже по домам, неожиданно прискакал из Петербурга курьер Иван Виноградов и привез манифест, в котором извещалось о внезапной, последовавшей от апоплексического удара, смерти императора Павла и о вступлении на престол Александра I. Вместе с манифестом Виноградов привез и 20 экземпляров присяги новому самодержцу. За магистратскими властями немедленно было послано по домам — «ad actes», по выражению современного магистратского протокола. Во главе городского управления в то время стояли: юстиции бургомистр Гноспелиус, полиции бургомистр Арпс, а членами магистрата (ратманами) были Гофман, Кноп и Гонгелин. Немедленно состоялось экстренное присутствие магистрата, был прочитан высочайший манифест и сделано распоряжение о приводе населения к присяге. Жители Нарвы лютеранского исповедания были приведены к присяге пастором Кнорре в тот же день, в 3 часа, православные — несколько позднее. Последовавшие затем милости нового монарха нашли себе отголосок и в Нарве, а именно указом прав. Сенату от 15 марта 1801 года «о прощении людей, содержащихся по делам, производившимся в тайной экспедиции», освобождался, между прочим, из заключения в Нарве отставной лейб-казачьего полка поручик Грузинов.

Крупные события эпохи Александра I отражались в той или другой форме и в жизни города Нарвы. В 1808 году, по объявлении войны Швеции, Нарва была укреплена, по берегам реки поставлены батареи, вооруженные орудиями, устье реки также укреплено с обеих сторон, а на вновь сооруженных больверках поставлено по два орудия; самая река заграждена боном. Военные действия, однако, происходили в стороне от Нарвы и только заставляли город держаться в боевой готовности.

Так было и в достопамятный 1812 год. Французской армии, по словам Леера, предстояло избрать одно из трех операционных направлений: 1) Тильзит-Рига-Нарва-Петербург, 2) Ковна-Вильна-Смоленск-Москва и 3) Гродно-Минск-Могилев-Калуга-Москва. «Выбор главного между ними, — говорит Леер, — обусловливался прежде всего направлением отступления наших армий и тем, что главным центром России, историческим и экономическим была и есть Москва. Таковым было 2-е операционное направление. По 1-му и 3-му наступали лишь второстепенные силы французов, назначение которых заключалось в обеспечении с флангов главного их операционного направления».

В начале войны можно было ожидать, что неприятель двинется на Петербург через Митаву, Ригу и Нарву. Опасение это особенно усилилось после того, как государь получил через графа Салтыкова (своего бывшего воспитателя) донесение от рижского военного губернатора Эссена, что французы заняли Митаву и перешли Двину при Юнгфергофе. По этому поводу Александр написал Салтыкову письмо, свидетельствующее о больших стратегических познаниях монарха и его политической дальновидности.

«Известия о Риге, сообщенное мне вами, — писал государь, — нимало меня не удивляет. Вы вспомните, что я всегда сие предвидел по превосходству сил, действующих против нас. Признаюсь, я не полагаю, чтобы переход через Двину, о коем упоминается в письме от Эссена, был сделан с намерением идти на Петербург, но единственно по правилам военным, чтобы перед осадою запереть Ригу; как говорится по-французски — «pour cerner la place». Мудрено, чтобы они отважились отправить корпус на Петербург, прежде нежели участь Риги и действующих армий решена будет. Но не менее того, как я прежде писал, все меры к увозу из Петербурга всего нужного необходимы, и времени терять не следует. Я надеюсь еще приехать сам в Петербург к 21 июля, но желал бы уже найти все приготовленным на всякий случай. Выездом императорской фамилии, полагаю, спешить нечего, разве когда корпус неприятельский уже будет приближаться к Нарве; имев лошадей, заготовленных по ярославской дороге на Казань, всегда вовремя успеть можно выехать. Важнее, чтобы все тягости заблаговременно были выпровождены. Продолжением же присутствия императорской фамилии и публика будет несколько успокоена. Между тем, с помощью Божиею, и армии действующие могут иметь успехи, которые переменят вид вещей. По последним известиям все, благодаря Бога, идет хорошо. Первая армия совершила свое движение к Витебску, дабы быть между Двиною и Днепром, и иметь Смоленск в тылу; вторая уже подошла к Могилеву, и князь Багратион хотел атаковать неприятеля. Посему соединение сих двух армий кажется вероятным.

Что касается до составления корпуса для защиты Петербурга, я должен заметить, что означенные в прилагаемой записке войска существенно составляют только три полка; прочие все рекруты, а кавалерии вовсе нет. Нельзя ли приступить к формированию в Петербурге наподобие того, что делается в Смоленске и Москве? Употребляя псарей, конюших, конюхов, форрейторов господских, словом людей, ездивших верхом, можно весьма скоро составить казачьи полки. В Петербурге и в губернии, по примеру московскому, их составится довольно значительное число. К сему можно присоединить один драгунский полк, оставшийся в Финляндии и неназначенный на суда, дав ему повеление придти в Петербург. Сверх того с каждого кавалерийского гвардейского полка осталось по 50 человек с двумя офицерами, которые могли бы все служить для образования сей новой кавалерии. Три же полка пехотных могли бы образовать новую пехоту, и тогда корпус будет довольно значителен.

Заняв позицию под Нарвою, можно будет неприятеля остановить, тем больше, что по сведениям, которые я имею, в верх по Нарове мосты строить неудобно, по быстроте и порогам. Неужели Петербург захочет отстать от Москвы в усердии к защите отечества? Прилагаю рескрипт Кутузову о назначении его начальником корпуса для защиты Петербурга»...

Армии, предназначенной для защиты Петербурга, на случай, если бы Наполеон направил сюда свои войска, было присвоено наименование «нарвского корпуса». Он, под начальством Кутузова, — впоследствии главнокомандующего русских войск, — должен был состоять из 10 тысяч человек, а именно в состав его были причислены: митавский драгунский полк из 750 человек, третьи батальоны 2-го, 31-го и 41-го егерских полков — 2.100 чел. (из Финляндии), воронежский пехотный полк — 2.100 чел., два морские полка — 2.700 чел., уральская сотня казаков, одна батарейная и одна легкая роты — 850 чел., нарвская артиллерийская гарнизонная рота — 200 чел. (из С.-Петербурга), 8 резервных эскадронов из Старой Руссы и Подгогощины и 4 роты артиллерии из Пскова. Кроме этих частей, Кутузову были подчинены также все полки, находившиеся в Петербурге, Кронштадте и Финляндии, сухопутные и морские, чтобы он, «имея их в единственной своей команде, мог, в случае надобности, употреблять и соединять их».

Для усиления нарвских укреплений и производства других, вызванных войною и необходимых для обороны, инженерных работ был командирован в Нарву инженерный генерал Шванебах; а для того, чтобы иметь все сведения о движении неприятельских отрядов, к последней почтовой станции, до которой можно было добраться, был отправлен чиновник с нужным числом курьеров. Нарва вообще признавалась выгодною позициею, так как была достаточно вооружена и укреплена и представляла известные топографические удобства.

Император Александр верно предугадал, что французы не пойдут к Петербургу. Действительно, у Макдональда под Ригой было от 40 до 45 тысяч войска. Для осады Риги следовало оставить половину, с другой половиной в 20 с небольшим тысяч едва ли возможно было предпринять поход к русской столице; идти же к Петербургу со всем войском также было невозможно, ибо тогда в тылу оставалась Рига с её гарнизоном и вооружениями. Французская армия пошла другим путем; Петербург и Нарва, готовые встретить врага, остались в стороне от театра военных действий.

Однако, когда по мере движения неприятелей в глубь России, почти вся русская земля встала на помощь регулярному войску, когда во всех почти губерниях начали формироваться народные ополчения, Нарва в рвении своем к защите отечества не отстала от других городов. Ополчения, вместо полков, делились на дружины, и вот одна из дружин была составлена из мещан петербургских и нарвских, «выставленных (как говорит Михайловский-Данилевский) по особому усердию купеческих обществ сих городов».

Когда воинское счастье склонилось на сторону русского оружия, и французская армия начала отступать, оставляя за собою целые тысячи отсталых, множество пленных французов было размещено по русским городам, в том числе и в Нарве. Здесь каждая партия французов, по прибытии в город, выстраивалась в ряд на рынке, около магистрата. Главный врач местного военного госпиталя, в сопровождении коменданта, осматривал прибывших; если между ними оказывались больные, то они немедленно отправлялись в госпиталь; остальные же размещались по квартирам у нарвских жителей и затем мало-помалу отпускались на родину. Многие французы нашли в Нарве могилу; непривычные к русским морозам, особенно сильным в достопамятный 1812 год, испытавшие все невзгоды военного времени, утомленные длинными переходами, голодом и холодом жители юга гибли массами и остались навсегда «под снегом холодным России». На лютеранском кладбище в Мариенгофе лежат кости многих французских пленников, умерших в Нарве; волны Наровы убаюкали их и, может быть, в вечном движении перенесли через море к далекой Франции ропот умерших на чужбине и прощальный привет их близким сердцу, синим небесам родины и родным могилам.

В 1802-м году Нарва, бывшая до того, по повелению императора Павла, независимою ни от какой губернии, как мы уже упомянули, снова была причислена к составу с.-петербургской губернии, в которой остается и в настоящее время в качестве заштатного, безуездного города.

Именным высочайшим указом о штатах 37 губерний от 1 января 1802 года было постановлено (п. 6): «Город Нарву, с 1797 года вышедший из управления губернского, причислить по-прежнему к губернии с.-петербургской для лучшей удобности и единообразного течения дел, о чем не оставим мы дать дальнейшего нашего предписания при утверждении штата на с.-петербургскую губернию. Поручаем правительствующему сенату сделать надлежащее распоряжение, чтобы по всем делам, до полиции принадлежащим, город сей состоял в ведении с.-петербургского губернского правления, магистрат его оставался бы на прежних его, ныне существующих, правах и апелляциях».

Дальнейшим развитием указа 1804 года было учреждение в 1811 году в городе Нарве должности полицмейстера. Полицейская власть таким образом выделялась от магистрата, в составе которого до того всегда было два бургомистра: юстиции и полиции. Поводом к учреждению упомянутой должности полицмейстера послужили какие-то местные недоразумения. В указе от 28 июля того года именно говорилось: «Его императорское величество, по случаю происшедших недоразумений в настоящем полицейском управлении в г. Нарве, с.-петербургской губернии, высочайше повелеть изволил определить в оный полицмейстера». Недоразумения, несомненно, возникли на почве взаимных отношений магистрата и губернского правления в области полицейской: магистрат, обладавший дотоле обширными правами в этой сфере, не желал поступиться ими в пользу правления, а это последнее, как высшее в губернии учреждение, не желало съузить своей компетенции теми рамками, которые ставил ему магистрат. С учреждением должности полицмейстера магистрат совершенно лишался полицейской власти, а чтобы в том не было сомнения, одним из последующих указов того же года постановлено, что полицмейстер в Нарве находится вне всякой зависимости от тамошнего магистрата. Разумеется, такое унижение сего последнего сильно не нравилось известной части населения, и вот, как и прежде в подобных случаях, составляется депутация; ее отправляют в Петербург просить восстановления нарушенных привилегий. Депутатам удается достигнуть цели через 6 почти лет после издания неприятного указа: 17 мая 1817 года состоялся новый именной указ (объявленный сенату управлявшим министерством полиции), следующего содержания: «Его императорское величество, по всеподданнейшей просьбе депутатов города Нарвы, высочайше повелел полицию сего города оставить в заведывании тамошнего магистрата по-прежнему на том точно основании, как было сие до 1811 года, почему и звание полицмейстера уничтожить».

История с полицмейстером показывает, как в то время правительство было еще бессильно в борьбе с старыми отживавшими свой век учреждениями прибалтийского края, и как упорно отстаивали их лица, заинтересованные в сохранении своего чужеземного наследия.

Торговля и пути сообщения составляли предмет постоянной заботы правительства времени Александра I. Из журналов комитета министров за 1802–1810 год видно, что это новообразованное высшее административное учреждение изыскивало способы и принимало меры к снабжению эстляндской губернии солью. Доставка соли должна была производиться через нарвский порт. В самой Нарве был учрежден для хранения соли и оптовой торговли ею магазин на 50 тысяч пудов. Такие же магазины были устроены в Ревеле и Дерпте на 100 тысяч пудов. Для довольствия войск, стоявших в Нарве в 1808 году в ожидании войны с Швециею, соль отпускалась, согласно ходатайству тогдашнего нарвского коменданта барона Маркловского, по казенной цене. Главным поставщиком соли был томский купец Шумилов, но она доставлялась также и из Англии, по заказам нарвских купцов.

Кроме доставки соли, правительство в военное время было озабочено закупкою должного количества свинца и селитры; поставщиком этих необходимых для армии припасов к портам с.-петербургскому, кронштадтскому и нарвскому в 1809 году был нарвский купец Крамер. По докладу военного министра комитет предложил Крамеру поставить 10 тысяч пудов свинцу и 30 тысяч пудов селитры (по 9 рублей пуд).

Вопрос об улучшении стоянки и нагрузки судов в нарвском порте не утратил своего острого характера и при Александре I. Гидротехнические работы в это время производились под руководством французского инженера Деволлана и при непосредственном участии инженер-капитана Зеге-фон-Лауренберга. Берега устья Наровы снова укреплялись сваями и фашинами, за которыми оставлялись сооружения прежних лет. Больверк на левом берегу реки был продолжен в море. Наименьшая глубина на баре была в 1808 году 9,5 футов, так что суда могли входить в реку и грузиться у правого берега, а по сведениям 1806 года глубина воды при входе в устье Наровы простиралась обыкновенно до 10,5, а при западных ветрах достигала и 13 футов; лишь при восточных ветрах, в малую погоду глубина уменьшалась до 9 футов. Цены на материалы, необходимые для работ по улучшению нарвского порта, держались следующие: кубическая сажень камня 28 рублей, пятисаженное бревно 2 рубля, а четырехсаженное — 1 р. 60 коп.

Рядом с улучшением порта и фарватера Наровы правительством принимались меры к приведению в благоустройство и сухопутных сообщений. На содержание в порядке нарвского тракта, столь важного в то время по отсутствию железной дороги и в торговом и в военном отношениях, по высочайшему повелению 23 октября 1808 года была назначена ежегодная выдача из казны в размере 3200 рублей. Эта сумма предназначалась преимущественно на ремонт пяти находившихся по означенному тракту станционных домов, построенных под наблюдением инженер-подполковника Экеспарре.

К эпохе Александра I относятся следующие постройки в Нарве: в 1800–3 г.г. Находившийся в замке артиллерийский цейхгауз 1640-го года был перестроен в жилые казармы для солдат (постройка была начата в 1798 году), тогда же построена тюрьма у «императорских» ворот (Kaiser Pforte), ремонтирована башня на биржевом доме; в 1805 году отстроен новый каменный артиллерийский цейхгауз на валу (вероятно, на северной границе города, по направлению к нарвскому форштадту); в том же году закончена постройка шведо-финской церкви св. Михаила, сгоревшей, как мы видели, во время пожара «нового города» в 1773-м году; в 1807 году перестроены императорские ворота; в 1812 году сооружен новый каменный цейхгауз для инженерных надобностей, в городе на валу; в то же время, в виду войны, производилась починка укреплений и постройка пороховых погребов; в 1819-м году одна из зал в биржевом доме была приспособлена под сцену, чем положено основание театру (немецкому) в Нарве; в 1820 году нарвский купец Павел Момма построил на правом берегу Наровы, на участке земли, принадлежавшем купцу Бенедикту Крамеру (отсюда название «крамарская»), суконную фабрику, на которой первоначально работало около ста фабричных рабочих, но затем число их возрасло до четырехсот; в 1822 году были сооружены ворота имени Петра Великого (петровские), по дороге в Эстляндию, и, наконец, в том же году разобран мост, соединявший город с замком, и заделаны ворота в стене замка, к которым вел этот мост, составлявший как бы продолжение вышгородской улицы.

Император Александр I несколько раз проезжал через Нарву. Приведем здесь описание посещения государем Нарвы вскоре после вступления на престол в 1802-м году, по пути за границу (в Мемель). Описание это помещено в с.-петербургских ведомостях того времени, откуда мы и заимствуем часть его буквально. Политик и читатель газет мог прочесть в № 41 ведомостей от 21-го мая 1802 года следующее сообщение «из города и крепости Нарвы»:

«Его императорское величество после обеденного стола в Чирковицах прибыть изволил в вожделенном здравии в исходе 8-го часа пополудни в сей город. Комендант крепости генерал-майор барон Маркловский встретил его величество в воротах и при стечении обрадованных жителей в город препроводил, в комендантский дом, где ожидал генерал-от-инфантерии граф Воронцов, штаб- и обер-офицеры нарвского гарнизонного батальона и елецкого мушкетерского полку, члены городового магистрата и прочие чиновники. Вскоре после прибытия его императорского величества означенные чиновники и члены магистрата имели счастие быть представлены чрез господина коменданта».

В день прибытия государя в Нарву местный пастор Скофт праздновал свою свадьбу. Зная о снисходительности и доброте Александра, пастор решился пригласить его на свое семейное торжество. Государь не отверг этого приглашения и осчастливил новобрачных своим присутствием в их доме, при чем очаровал всех своею любезностью. В качестве свадебного подарка, он пожаловал новобрачной бриллиантовый перстень.

На следующий день, 21-го мая, в 8 часов утра император был на учении двух рот елецкого полка и при разводе, а затем отправился в Преображенский собор. Прослушав божественную службу, он проследовал во дворец Петра Великого и здесь с особенным удовольствием и вниманием рассматривал различные предметы, принадлежавшие бессмертному завоевателю Нарвы. Государь обратил внимание на ветхий вид дворца и повелел, чтобы впредь были приняты все возможные меры к сохранению «драгоценного сего для всех россиян памятника». После дворца Александр I посетил ратушу и осмотрел водопад с находившимися около него пильными мельницами, а затем продолжал свой путь, сделав остановку для обеда на мызе Иевве.

Кроме самого императора Александра I, Нарву посещали в его царствование и другие члены императорского дома, иностранные и русские замечательные люди рассматриваемой эпохи.

В 1814 году, после взятия Парижа, проехал через Нарву наследник престола великий князь Константин Павлович. Главнокомандующий в Петербурге и министр полиции Вязмитинов, в ожидании проезда его высочества, поручил петербургскому губернатору Бакунину «тотчас на всех станциях по дороге от Нарвы к Петербургу иметь почтовых лошадей во всегдашней готовности и исправности, и притом наблюдать все благораспоряжения, высокому его сану подобающие». 8-го июня великий князь проехал через Нарву, Кипень, Гатчину и Павловск в Петербург.

В 1817 году проследовал через Нарву великий князь Николай Павлович с супругою Александрою Феодоровною; в том же году проехал принц Вильгельм оранский с супругою, урожденною русскою великою княжною Анною Павловною.

Через Нарву совершил в 1813 году свой поход заграницу светлейший князь Кутузов, а затем тут же провезли и его тело. Во дворце Петра Великого по сие время хранится документ (из дел бывшего комендантского архива), в котором излагается «процесс для встречи тела светлейшего князя Голенищева-Кутузова смоленского в городе Нарве».

Относительно проезда Кутузова через Нарву в 1813 году (за границу) существует следующий рассказ. Городские власти, предупрежденные о том, что светлейший проследует через Нарву, решили приготовить ему торжественную встречу: они in corpore, со всеми знаками отличий, одетые по-парадному, ожидали знаменитого путешественника у городских ворот. Долго стояли они здесь, и все никто не являлся, и не было видно экипажа и блестящей свиты князя смоленского; проехала только простая мужицкая телега с закутанным в плащ седоком. Всю ночь простояли отцы града у ворот и, наконец, разочарованные разошлись по домам. А потом оказалось, что седок на телеге и был сам Кутузов!

В 1815 году был в Нарве, проездом за границу, и другой замечательный человек александровской эпохи — граф Ростопчин, которого особенно поразило обилие камня в Нарве. По этому поводу он писал в своих записках: «Господи! Сколько камней и скал в окрестностях Нарвы. Если бы суждено было Девкалиону снова явиться и произвести новую породу людей, его следовало бы послать в Нарву; здесь ему стоило бы только нагнуться. Если сие сбудется, то надлежит желать, чтобы новая порода была лучше нашей. Камни как бы ждут; они придают всему краю вид кладбища. Особенно большие скалы ждут надписей. Вырезав на них надписи, можно смутить всех антиквариев».

Наконец, в 1821 году побывал в Нарве известный в свое время писатель Марлинский (Бестужев), автор Аммалат-Бека; на него произвели сильное впечатление древние стены и башни Нарвы, а нарвский водопад послужил ему источником поэтического вдохновения.

Известие о кончине Александра I в Таганроге достигло Нарвы еще до официального подтверждения этого печального события. Лишь через 10 дней, 29-го ноября 1825 года, в 11,75 часов утра была получена в Нарве эстафета из губернского правления, в которой предписывалось магистрату распорядиться приводом всех жителей к присяге законному наследнику престола императору Константину Павловичу, для каковой цели препровождался в магистрат сенатский указ с 4-мя экземплярами текста присяги на русском языке. Магистрат немедленно объявил о полученном известии городу и разослал тексты присяги по церквам православным и лютеранским (пасторам Дикгофу и Гернбургу). Для немецкого и финского населения присяга была переведена на понятные им родные языки. 30-го ноября все жители города принесли присягу на верность подданства Константину, а затем город стал готовиться к торжественной встрече нового императора во время предстоявшего проезда его из Варшавы в Петербург через Нарву...

Обстоятельства, однако, быстро изменились. Через 2,5 недели, 17-го декабря магистрат был созван в экстраординарное собрание. Юстиции бургомистр Вагнер прочел членам магистрата (Крейман, Гент и Роше) полученный по эстафете от губернатора указ, в котором сообщалось, что великий князь Константин Павлович отказался от императорской короны, и что вследствие этого брат его Николай Павлович взошел на престол российской империи и неразрывно связанные с ним престолы царства польского и великого княжества финляндского.

Декабрьские происшествия в Петербурге не коснулись Нарвы. Местные старожилы не сохранили почти никаких воспоминаний из этого времени, по непониманию событий. Рассказывают лишь, что солдаты на сенатской площади в Петербурге требовали конституции, подразумевая под этим возведение на престол супруги Константина. 18 декабря было получено известие о назначении генерал-адъютанта Голенищева-Кутузова исправляющим должность петербургского генерал-губернатора на место смертельно раненого декабристами Милорадовича. Наконец, 25 декабря поступило в магистрат предложение с.-петербургского губернатора о розыскании через нарвскую полицию декабриста коллежского ассесора Кюхельбекера, стрелявшего на сенатской площади в вел. Князя Михаила Павловича (задержан в Варшаве).

В конце декабря тело почившего императора Александра I прибыло из Таганрога в Царское село. По получении известия об этом, нарвский магистрат, в знак траура, постановил до самого дня погребения государя ежедневно со всех местных башен производить погребальный колокольный звон в течение одного часа.

Затем 4-го января следующего 1826 года члены магистрата решили принести поздравление императору Николаю I с восшествием на престол и представить ему о стесненном положении, в котором находилась, якобы, Нарва. Речь, очевидно, шла о подтверждении привилегий. В то время таковое подтверждение не состоялось, но через 30 лет, в 1845-м году, особые прибалтийские законы были собраны и кодифицированы; таким образом правовые особенности края получили законодательное признание. Первоначально были санкционированы постановления, касавшиеся местных учреждений и прав состояния, а затем уже в следующее царствование, в 1864-м году, собраны и утверждены и гражданские законы губерний остзейских. Нарвское право в этих кодексах составляет особую юридическую область, исследование которой может послужить предметом отдельной монографии.

Рядом с подтверждением, путем кодификации, местных законов император Николай принимал и меры, направленные к обрусению края. В отношении Нарвы этого рода деятельность правительства выразилась в закрытии в 1833 году особой нарвской евангелическо-лютеранской консистории, учрежденной в 1648 году шведскою королевою Христиною (по упразднении этой консистории нарвские лютеранские церкви были приписаны к петербургскому консисторскому округу), и в учреждении в 1843 году русского уездного училища.

При шведах в Нарве было два училища, шведское и немецкое, и, кроме того, одно шведское училище в Ивангороде. Во главе каждого училища стоял ректор с тремя товарищами: шведским, немецким и русским.

Сохранилось известие, что в половине XVII столетия русскими помощниками ректора в одном из нарвских училищ были Дементий Архипов (1643 г.) И Матвей Виницкий (1654 г.); последний состоял также толмачем в местных судебных учреждениях. Затем при Екатерине II, по представлению с.-петербургского губернатора Коновницына, в 1785 году в Нарве было открыто русское народное училище, но, просуществовав всего 24 г., оно было упразднено. Причиною упразднения, как можно думать, было, с одной стороны, нежелание магистрата отпускать суммы на содержание русского училища, тем более, что русский язык в достаточной для практических нужд степени преподавался в немецкой школе (Stadtschule); с другой стороны — косность и бедность русского общества, не сумевшего поддержать своей школы. Правда, вскоре снова открылось русское училище, но в 1833 году и оно было закрыто. Наконец, в 1837 году русские жители Нарвы возбудили перед учебным начальством ходатайство об учреждении в г. Нарве российского училища. Магистрат, с которым было сделано сношение по этому вопросу, донес губернатору, что нарвские граждане российского общества, по бедности своей, отказываются от отвода под училище дома и даже от самого хождения по делу. Но губернатор предписал русским жителям Нарвы собраться для совещания и затем представить свой приговор. В приговоре, разумеется, выражалось желание иметь свое русское училище, при чем указывалось, что его можно было бы поместить в тех же комнатах, смежных с немецкою школою, где и прежде помещалось русское народное училище (здание школы с самого начала 17 столетия помещалось на углу «школьной» и «церковной» улиц). Результатом переписки по упомянутому вопросу был перевод в 1843 году в г. Нарву, в старый школьный дом, высшего уездного училища из Ямбурга, при чем город обязался выдавать из своих средств на содержание этого училища по 600 рублей ежегодно. Затем в 1847 году под уездное училище был куплен правительством за 14 тысяч рублей дом, принадлежавший нарвскому коменданту барону Велю (где ныне мужская гимназия), который был назначен на должность коменданта в Царское село. Здания же старого школьного дома были проданы квартирной комиссии, а затем перешли в частные руки.

Постройки в Нарве при Николае I были следующие.

В 1829-м году окончена капитальная работа по сооружению моста через Нарову. Прочный мост на гранитных быках, с массивною чугунною решеткою, украшенною изображениями старинных доспехов, производит впечатление своею устойчивостью и солидностью, как и вообще все постройки времен Николая. Гранит был привезен из Финляндии (куплен у купца Шлихина) водным путем. Гранит этот добыт в том же месте, где и тот, который пошел на александровскую колонну и колонны Исаакиевского собора. План этого нового моста был составлен инженер-полковником Брауном, под наблюдением генерал-директора Бетанкура. Самая постройка была выполнена военным инженером майором фон-Бульмерингом, гидротехником де Севе, механиком Левисом и прапорщиком Полем.

С обеих сторон моста поставлено по две чугунных колонны, с надписями — на одной:

Отстроен в 1829 году

В царствование

Императора

Николая Первого,

На другой:

Сооружен управлением

Герцога

Александра Виртембергского,

Главноуправляющего

Путями сообщения.

В 1830-м году крыши ивангородских башен были покрыты листовым железом, взамен прежней черепицы. Кроме того, приведен в лучшее состояние древний т. Наз. «боярский вал», примыкающий к шоссейной дороге. Впоследствии, в 1847-м году, был разбит небольшой сад у подножия Ивангорода, близ моста, а также и внутри крепости, около церкви Успения пресв. Богородицы.

В 1842-м году было закончено сооружение колокольни (на месте разрушенной молниею в 1781 году) Спасо-Преображенского собора. В 1852 году была построена на средства купца Павла Орлова и освящена епископом Христофором ревельским каменная церковь во имя Святителя и Чудотворца Николая, взамен пришедшей в ветхость и разобранной церкви (1733) во имя Рождества Христова на ивангородском форштадте (около церкви Знамения). Лютеранская церковь св. Иоанна была также подвергнута капитальному ремонту, который начался летом 1849 года, а окончился собственно в 1854 году с водружением креста на колокольне.

Из других работ этого времени заслуживают упоминания: перестройка «темных ворот», находившихся у входа в нынешний «темный сад» (1845–1849 г.), которому положено начало собственно в 1853 году; одновременно с перестройкой «темных ворот» производились работы и во дворце Петра Великого, где подновлялась также и самая меблировка; затем в 1849-м году отремонтированы стены германовой башни и всего замка, обращенные к Нарове; но самым значительным для экономической жизни города фактом было, несомненно, устройство фабрик.

1 апреля 1836 года купец Момма продал основанную им в 1820 году фабрику акционерному обществу, принявшему фирму «нарвской мануфактурной компании». В состав этой компании, кроме купцов, вошли и высокопоставленные лица: предприятие сулило, по-видимому, большие барыши. Основателями его были: министр иностранных дел граф Нессельроде, флигель-адъютант граф Бенкендорф, коммерции советники Бенедикт Крамер, Карл Мейснер и купцы Себастьян Крамер, Беккер, Носов и прежний владелец фабрики — Момма. Фабричное здание было расширено и приспособлено для помещения 700 рабочих. Затем в 1845-м году «нарвская компания», потерпев, вопреки ожиданиям, убытки на предприятии, продала фабрику гоф-банкиру барону Александру Штиглицу, который распорядился сносом старых зданий и возведением взамен их обширных фабричных корпусов. Кроме суконной фабрики, Штиглиц организовал в 1851-м году и льнопрядильную мануфактуру. С тех пор фабрики стали на твердую ногу. Нижеследующие цифры дают понятие о прогрессе нарвских суконной и льнопрядильной мануфактур:

 

 

Кроме упомянутых мануфактур, в Нарве и её окрестностях в 1845 году были следующие заводы и фабрики, по направлению от устья Наровы, по левому её берегу, к городу: лесопильный завод француза Жоссона, уксусный завод купчихи Лиддерт, ситцевая фабрика Борегаузера, поставлявшая свои продукты в Петербург и Ригу, лесопильный завод полковника Зейдлица на речке Терва-югги, далее кирпичный завод и стеариновая фабрика, затем фабрика свинцового сахару, уксуса и красок купцов Готгольф и Клемса, канатная фабрика наследников генерала Тизенгаузена, кожевенный завод купца Пыпкина и лесопильные заводы Крамера и Сутгофа, у водопада.

К 40-м и началу 50-х г.г. Относится также устройство и расширение кладбищ в Нарве. Эпидемии холеры 1831-го, 1848-го и 1853-го годов увеличили число могил, хотя, правда, весьма незначительно. В 1831, например, году, когда холера в особенности свирепствовала в России, в Нарве было весьма немного больных, а умерло всего двое. Причиною такой слабой смертности в Нарве были, надо думать, не карантины и военные кордоны, устроенные от самого устья Наровы до Чудского озера, а благоприятные местные условия: возвышенное положение города и отсутствие сырости. Холера 1848 года унесла уже более жертв, и главным образом не в городе, а на форштадтах, и в особенности в деревнях Юала и Кутеркюль. Наконец, холера 1853 года свирепствовала в особенности на ивангородском форштадте, в деревне Самокрасе и отчасти на фабриках барона Штиглица; в городе также было несколько случаев заболевания и смерти от холеры; между прочим, скончался от нея юстиции бургомистр Келер. Кладбище в Мариенгофе (лютеранское) было расширено прирезкою земли сначала с севера (в 1842 году), а затем с юга (в 1849 г.). Кроме того, в 1853 году было положено основание около немецкого отдельному финскому кладбищу. Православное кладбище также постепенно расширялось, и здесь в 1851 году, на средства Павла Орлова, была сооружена небольшая церковь во имя св. Апостолов Петра и Павла, приписанная к Знаменской церкви.

Как сам император Николай, так и другие члены царствующего дома неоднократно проезжали через Нарву и в ней останавливались. Николай I был в Нарве в 1827, 1831 и 1845 годах; в 1844, 45 и 48 г.г. Здесь был наследник престола Александр Николаевич, а затем в разное время Нарву посетили великие князья Николай и Михаил Николаевичи, Михаил Павлович, герцог Максимилиан Лейхтенбергский и некоторые иностранные принцы (Карл прусский, Фридрих нидерландский и герцог гессен-кассельский). Особенно много высочайших особ собралось в Нарве в 1845 году летом, во время происходивших здесь больших маневров.

Николай Павлович останавливался во время этих маневров в доме барона Велю (ныне здание мужской гимназии). Императору приписывают следующий отзыв о Нарве и её жителях: «Steinerne Mauern und eiserne Köpfe» (каменные стены и железные головы). Разумеется, это — лишь предание, за достоверность которого трудно поручиться, равно как трудно сказать, чем могло быть вызвано столь неблагоприятное суждение.

Из поэтов, литераторов и ученых николаевской эпохи касались Нарвы в своих произведениях: князь Вяземский (стих. «нарвский водопад»), Фурман («нарвская легенда»), Арсеньев, А. Н. Муравьев, Козакевич, Пушкарев.

Приведем краткое извлечение из записок Арсеньева, посетившего Нарву в 1832 году. «Сильный зной томил нас, — пишет Арсеньев, — во время переезда из Ямбурга в Нарву, куда прибыли мы в два часа пополудни. Гостиница, опрятная и красиво построенная, дала нам обед, после которого отправились мы обозревать город, или, лучше сказать, два особенные города (то есть Ивангород и Нарву). Обе сии части города, некогда разделенные и враждебные, ныне соединены и удобно сообщаются между собою величественным мостом на гранитных быках; т. Наз. «водяные ворота», похожие на главные ворота петропавловской крепости в Петербурге, ведут во внутренность Нарвы. Каменные высокие дома, замкнутые узкими улицами, освещаемые широкими окнами, украшенные вечно движущимися флюгерами и балконами в виде небольших башен, свидетельствуют о давности города и о германском его происхождении. В главной улице к примечательным зданиям принадлежит древняя церковь, неизвестно когда построенная, и в 1736 году «renovirt», как сказано в надписи над входом; на площади внутри города поражают путешественника два готические сооружения: одно обращено ныне в городской немецкий театр (то есть здание бывшей биржи), а другое сохраняет доселе прежнее свое назначение, — это Rathhaus, памятный русским по славным воспоминаниям о бессмертном преобразователе России. Обширная четвероугольная зала занимает средину дома; плафон с эмблематическими изображениями ее украшает; все изображения намекают о подвигах Великого. На одном конце плафона эмблема приличная с надписью — «Vivens monens», на другом — «Semper ubique», на третьем — «Victoria», а на четвертом — «Hoc et tempore». По обе стороны залы входы в горницы, занимаемые разными присутственными местами, — магистратом, коммерческим судом, акцизным, совестным и другими. В магистрате украшенном портретами российских государей, начиная от Петра I до Николая I, находятся древние кресла покрытые красным сукном и поставленные в виде полукружия над возвышением, где стоит зерцало. В сей зале Петр Великий произнес приговор спасения и пощады городу Нарве в 1704 году... Далее описывается дворец Петра Великого в Нарве. Из дворца прекрасный вид на Нарову и на городские окрестности; вдали видна богатая мыза Штакельбергов, пожалованная этой фамилии еще Петром. Из залы дворца выходит балкон со стеклянными окнами и деревянным переходом, на коем устроен опускной мост для схода из дворца на земляной вал, простирающийся круто над рекою по её течению.

Обошедши город и обозрев все главные примечательности, отправился я на водопад Ювала. Я любопытствовал видеть его тем более, что мне хотелось сравнить водопад нарвский с водопадом Кивачем на реке Суне в олонецкой губернии, прославленным лирою нашего великого барда, Державина. Кивач видел я за двадцать лет перед сим, в 1812 году; но впечатление, им на меня произведенное, осталось неизгладимым доселе. Дорога к Ювале лежит по просторной равнине, на которой совершилось столько дел знаменитых в веки минувшие, и где русские так дорого купили первый урок в военном искусстве. Шум от падения вод раздается далеко. Близ водопада лежит людная деревня г. Крамера, населенная крестьянами, благоденствующими не от хлебопашества, а от промышленной деятельности. Приблизившись к реке изумлен я был зрелищем величественным: широкая река, спокойно несшая доселе свои воды, встретив сопротивление от огромных камней, дивною силою природы набросанных поперек её и образующих целые утесы, силится разрушить преграды, и с клокотанием низвергается в пропасть, к подошве утесов; в стремлении своем она делает боковые движения, прокладывает себе новые русла и представляет целый ряд водопадов, один другого грознее. На разных рукавах водопада человеческая промышленность устроила многие заведения: здесь находятся мукомольная и лесопильная мельницы и суконная фабрика, вновь учреждаемая: сила воды заменяет тут действие паровых машин. Удаляясь от Ювалы, я дал ему мысленно предпочтение пред Кивачем и по большему обилию вод, и по большей выгодности его положения»...

Император Александр II вступил на престол в тяжелое для России время крымской войны. Предполагая, что подробности этой войны более или менее известны каждому и держась пределов поставленной нами задачи, мы коснемся лишь действий англо-французского флота около устья реки Наровы и оборонительных мер, принятых здесь русскими моряками и артиллеристами.

Неприятель ожидался в Нарве и Гунгербурге еще в 1854-м году, в начале войны. Город был объявлен на военном положении, гарнизон его усилен, крепости вооружены пушками; орудия с ивангородской крепости были направлены частью в сторону реки, частью к юальскому полю. Ежедневно производилась пробная пальба в цель, и для того чтобы открыть снарядам свободный доступ к реке, были срыты два казенных здания, находившихся у подножия Ивангорода: дом священника ивангородской церкви и здание, в котором помещалось управление водяных и сухопутных коммуникаций. Кроме того, было объявлено и некоторым частным домовладельцам, дома которых находились около крепости, что по первому приказанию они должны будут их срыть.

Впрочем, некоторые молодые инженеры и офицеры относились отрицательно к вооружениям и укреплению старых крепостных стен Нарвы и особенно Ивангорода. Они рассуждали, что стены эти не могли бы оказать серьезного сопротивления даже тогдашним гладкоствольным орудиям неприятеля. Непрочность ивангородских стен подтвердилась в самом начале работ: когда устраивались амбразуры для постановки в них пушек, то от сотрясения, производимого ударами ломов, со стены падали не только известка и щебень, но и большие плиты, угрожавшие жизни рабочих. Комендант Ярмерштедт все-таки приказал продолжать работу, а для предохранения рабочих от падавших камней он распорядился постройкою блиндажа (деревянной крыши на столбах), который и служил прикрытием. Во все время производства работы (под руководством инженерного прапорщика Эвальда) камни падали со стены и стучали о крышу.

Когда, наконец, амбразуры были пробиты и пушки в них поставлены, комендант поручил инженеру Эвальду произвести съемку местности, а также нанести на общую карту и поставленную на правом берегу Наровы, в расстоянии полуверсты от Ивангорода, батарею. Когда Эвальд произвел съемку и явился с нею в комендантское управление, то оказалось, что место батареи, показанное им на карте, пришлось в другом месте сравнительно с тем, которое значилось на старом плане. Не доверяя себе, он пригласил на помощь саперного капитана Одинцова. Однако, по совместно произведенной ими съемке, место батареи снова не совпало со старым планом. Оставалось заключить, что старый план был неверен. Доложили об этом коменданту, но он решительно опротестовал заключение офицеров о неверности старого плана, который по его личному поручению незадолго до того был проверен и подписан одним из старых и опытных инженеров. Ярмерштедт поручил Эвальду и Одинцову снова произвести съемку, но и на этот раз показания её сошлись с прежними. Комендант все-таки им не поверил; он ужасался при мысли, что в крепости, приготовлявшейся встретить неприятеля, чуть ли не накануне самого нападения, мог быть неверный план.

— Это было бы чудовищно! — возражал он докладчикам.

Тогда попросили его лично присутствовать при съемке, и он убедился, что она производилась правильно. Старый план, удостоверенный в комендантском управлении, оказался неверным. Приглашен был инженер, удостоверивший его, и тут он сознался, что, не проверяя плана, расписался на нем, будучи уверен в его правильности. В виду строгостей военного времени, он был немедленно посажен на гауптвахту, а Эвальду и Одинцову поручено исправление плана.

Затем, чтобы проверить дальность прицела пушек, было сделано несколько пробных выстрелов боевыми снарядами. По роковой ошибке между ядрами попала снаряженная граната с ударной трубкой. Перелетев батарею, она завязла в песке и не разрядилась. После этой пробной стрельбы, убедившей коменданта в правильности постановки орудий и батарей, три солдатика нашли упомянутую гранату, выкопали ее из песка и хотели воспользоваться находившимся в ней порохом. Они начали вынимать ударную трубку. При этом произошел взрыв, и осколками гранаты одного солдата убило, а двоих тяжело ранило.

Вообще комендант, а за ним старшие офицеры — плац-майор (полковник Гноспелиус), плац-адъютант (Шредер), начальник инженерной команды (Алопеус) и др. Находили высадку англичан около Нарвы вполне вероятною и возможною. Молодые офицеры, напротив, высказывали мнение, что едва ли неприятель высадится у Нарвы, удаленной довольно значительно от моря. К тому же они полагали, что если даже и допустить здесь высадку, то, конечно, она будет сделана для того, чтобы идти далее на Петербург, и тогда, разумеется, англичане высадят такое войско, которое «проглотит маленькую Нарву в один день и даже не поморщится».

Нечего и говорить, что мнение старших офицеров восторжествовало, и оборонительные меры продолжали приниматься. На случай военных действий военный госпиталь с того места, где он находится и ныне, был переведен на полковой двор, к германовой башне. Стоявшие в Нарве солдаты были размещены частью здесь же, частью в Ивангороде, где им были отведены под квартиры хлебный магазин и цейхгауз и, кроме того, построены временные деревянные бараки; часть же войск разместилась в свободном помещении, служившем для хранения и браковки льна. Городские ворота ежедневно запирались в 9 часов вечера, и после этого времени в город уже никто не впускался. Городским жителям, особенно владельцам деревянных домов на форштадтах, предписано было иметь на чердаках запасы воды на случай, если бы неприятельские снаряды зажгли кровли.

Некоторые (правда, немногие) покинули свои жилища и потянулись со всем скарбом во внутренние города России. О степени опасности жители предупреждались флагами условленных цветов.

Вне города, по всей Нарове также были сооружены береговые батареи, наиболее сильные в деревнях Поповке и Вазагофе (Федоровке); река была заграждена боном и в разных местах её проложены мины. Но самые основательные вооружения и укрепления были сделаны в Гунгербурге и лежащем напротив Магербурге. Здесь были сооружены две батареи, на которые поставлено по 9 чугунных пушек 12- и 24-фунтового калибра. Из этих пушек производилась ежедневно примерная стрельба в цель, поставленную на рейде. Устье реки Луги, равно как и устье Наровы, были заграждены составными бонами и, кроме того, по берегам Луги были устроены ложементы для стрелков и брустверы для орудий, но последние сюда поставлены не были. В Гунгербург на помощь артиллерии был командирован батальон пехоты и отряд казаков, а впоследствии в 1855 году около устья р. Россони стала нарвская канонерская флотилия под начальством капитан-лейтенанта барона Штакельберга.

Маяк в Гунгербурге был потушен, забит досками и выкрашен в темно-серый цвет, чтобы его совершенно не было видно издали.

Между Гунгербургом и г. Нарвою была устроена сигнальная линия, состоявшая в том, что на определенном друг от друга расстоянии врывались в землю длинные шесты, у которых стояли сторожа и, в случае надобности, поднимали условленные сигнальные знаки. В ночное время для подачи сигналов служили котлы, в которых зажигалась смола. Электрический телеграф был устроен лишь впоследствии, в 1855 году.

Лето 1854 года прошло в тщетном ожидании неприятельской флотилии, хотя англо-французские суда и появились около Ревеля; а затем, когда стало известно, что неприятель не остался на зимовку в Балтийском море, военное положение в Нарве было снято. Спокойствие продолжалось здесь, однако, лишь до весны следующего года. С марта месяца снова начинается движение войск через Нарву. Главная часть их направлялась в Ревель и другие города и местечки эстляндской губернии, лежавшие на протяжении Финского залива. Вслед за войсками прошли через Нарву и дружины «государственного ополчения», образованного, по повелению императора Николая I, из жителей разных городов, на подобие ополчения 1812 года.

Нарва также выставила ополченцев, в числе 24 человек, 6 человек немецких бюргеров, 7 — из шведо-финской общины и 11 русских мещан, которые вошли в состав ямбургской дружины.

Начальники дружин и их подразделений выбирались из дворян. В ямбургской дружине, оставшейся в Нарве и расположившейся в Ивангороде, числились: князь Трубецкой, графы Бобринский и Шувалов, Карамзин, князь Мещерский, а главным командиром этой дружины был полковник Зиновьев который в случае военных действий предназначался комендантом Ивангорода. Общины, выставлявшие ополченцев обязаны были снабжать их одеждою и провиантом на 9 месяцев.

К концу мая в Нарве, кроме ямбургской дружины, сосредоточилось войска 5900 человек, а именно:

1. 4-ый учебный карабинерный полк, в котором числилось около 3000 чел.
2. 2 резервных батальона егерского полка принца Альберта саксонского 1500
3. Из гренадерского полка императора Франца около 200
4. Полевой артиллерии 150
5. Крепостной (гарнизонной) 150
6. В артиллерийской службе (то есть разных рабочих, мастеров и тому подобных) 700
   и 7) сапер 200

Часть этих войск, а кроме того 4 канонерские лодки с 300 моряков расположились около устья р. Наровы в Гунгербурге и Магербурге.

За время ожидания неприятеля ополченцы и офицеры вели рассеянный образ жизни: выезжали на охоту, устраивали пикники и балы для городских жителей. Лица богатых и аристократических фамилий (каковых особенно много было в ополчении) не могли отрешиться от привычек и удовольствий светской жизни. Семейства офицеров нарвского гарнизона (коменданта, плац-адъютанта, полкового командира и др.) Также устраивали вечеринки с танцами. Одним словом, военное положение, на котором объявлен был город, не препятствовало обитателям его веселиться. Стража, поставленная у городских ворот, как нам передавали старожилы, часто захватывала после 9 часов вечера (когда ворота закрывались) лиц в маскарадных костюмах и, не доверяя их уверениям и подозревая шпионство, задерживала их, пока не пробивали утреннюю зорю.

6-го июня 1855 года, в 2 часа пополуночи, по мирно дремавшему гунгербургскому взморью пронеслись звуки тревоги. Смотритель маяка корпуса флотских штурманов капитан Смирнов сообщил начальнику расположенного на устье Наровы отряда подполковнику Ерчевскому и командиру приморских батарей корпуса штурманов капитану Рагозину, что на горизонте показались силуэты неприятельских судов. Немедленно закипела работа, все заняли предначертанные диспозициею места, задымились ядрокалительные печи, раздались слова команды, настало торжественное время отпора вражеской атаке и смерти на поле брани.

В 3,5 часа утра неприятельская эскадра остановилась в наровской губе, вне выстрелов с русских батарей (в расстоянии 3 верст к северо-западу от нарвского маяка). Здесь были два двухдечных (то есть с двумя палубами, вооруженными пушками) винтовых английских корабля Exmouth и Blenheim и две винтовые канонерские лодки Pincher и Snapp. На Exmouth'e развевался контр-адмиральский флаг командира судна Сеймура. Неприятель некоторое время рассматривал и изучал наши позиции, при чем контр-адмирал Сеймур по ошибке принял небольшую группу казаков лейб-атаманского полка, скакавшую по берегу для передачи приказаний, за значительный отряд кавалерии (как он доносил своему правительству).

В 4 часа утра канонерские лодки отделились от кораблей и, взяв направление влево от левой русской батареи, бросили здесь якорь также вне выстрелов из наших орудий.

Английские канонерские лодки открыли продольный огонь по левому флангу батареи, только перед самым их появлением наскоро защищенному. 68-ми и 96-ти фунтовые ядра, бомбы и конгревовы ракеты потрясали воздух, берег мгновенно был усеян неразрядившимися снарядами. Некоторые ядра, перелетая русские батареи, ложились почти у самой деревни Кутеркюль и около устья Россони, где стояла канонерская флотилия капитан-лейтенанта барона Штакельберга, которая принуждена была несколько отступить вверх по Нарове, чтобы стать вне неприятельских выстрелов. Русские батареи отмалчивались, выжидая приближения к берегу английских судов. Действительно, канонерские лодки вскоре заняли позицию, до которой могли уже достигать выстрелы из малокалиберных сравнительно (12-ти и 24-х фунтовых) русских пушек. Тогда раздалось первое русское «пли!» — и грянули ответные наши выстрелы. Так как не все еще пушки были поставлены на левой батарее, то пока огонь был открыт главным образом с правой батареи, находившейся на магербургском берегу.

Неприятельские лодки, получив пробоины и другие повреждения, удалились на прежнюю позицию, вне русских выстрелов, откуда продолжали посылать свои тяжеловесные снаряды на наши батареи. Канонада продолжалась до 8 часов утра. Затем английские лодки сделали перерыв и отплыли к своим кораблям, пока еще безмолвно стоявшим на рейде. Воспользовавшись затишьем, наши артиллеристы наскоро закусили, а затем вместе с саперами деятельно принялись за починку и укрепление батарей, особенно не вполне оконченного к приходу врага фланга левой батареи, куда только теперь были втащены два новых орудия.

В 10 часов утра все неприятельские суда подвинулись к берегу и приготовились к новой канонаде, но в это время с северо-запада подул ветер и набежал шквал с дождем. Это непредвиденное обстоятельство приостановило военные действия, которые начались снова лишь через 3 часа, когда тучи очистили небо. На этот раз все английские суда открыли непрерывный огонь из 180 своих орудий, на которые могли отвечать лишь 20 русских. Без суеты, с выдержкой и хладнокровием генерал Даллер и подведомственные ему командиры батарей прапорщики Рустейко и Бурундуков отдавали приказания артиллерийской прислуге и сами наводили орудия под ревом пролетавших над их головами неприятельских снарядов.

Англичане большею частью держались вне наших выстрелов, не желая, по-видимому, подвергаться риску под меткими выстрелами с русских батарей, которым удалось причинить довольно сильные повреждения как обеим канонерским лодкам, так и судну Blenheim, так что впоследствии, по удалении из наровской бухты, все эти суда, прибывши на стоянку к острову Сескару, целый день занимались починкою бортов, мачт и других принадлежностей. Неприятель щедро и даже расточительно рассыпал свои снаряды, но дальность расстояния, особые свойства гунгербургского песчаного грунта, обильное количество природных бугров и насыпей препятствовали правильному разряжанию снарядов, для чего необходимо было падение их на твердую каменистую почву.

Около 4 часов пополудни англичане прекратили канонаду, убедившись в полной ее безуспешности и невозможности сбить наши батареи. Один за другим неприятельские суда ушли в море.

За все время 7-ми часовой канонады неприятель выпустил несколько тысяч снарядов; наши батареи послали ему в ответ 292 ядра и, как мы видели, не совсем безуспешно.

Потери русских были весьма незначительны, а именно контужен генерал-майор Даллер и убиты два артиллериста Михаил Хурсов и Алексей Максимов, оба молодые, незадолго до войны поступившие на службу (27 и 22 лет). Хурсов стоял на лафете и наводил орудие, а Максимов, стоя на левой стороне того же орудия, поворачивал хобот лафета, и едва Хурсов промолвил: «довольно, так хорошо!» — неприятельское ядро оторвало ему обе ноги, одну выше, другую ниже колен, а Максимову раздробило голову. 8-го июня погибшие на поле брани артиллеристы были погребены. Ныне над их могилою на гунгербургском кладбище, по постановлению нарвской городской думы от 12 июля 1887 года, поставлен железный крест, с надписью на медной доске:

Могила

Двух храбрых

Русских артиллеристов,

Павших во время

Бомбардирования

Англичанами

Усть-Наровы

6 июня 1855 года.

Повреждений на правой батарее не оказалось никаких, а на левой у одной пушки отбит винград, у другой подбита муфта; затем попорчена ядрокалительная печь, и в нескольких местах разрушен бруствер. Повреждения эти были исправлены в два дня, кроме орудия с отбитым винградом, но этот недостаток, не мешая орудию действовать, составил, по выражению капитана Лаврова, «навсегда его боевое украшение». От неприятельских снарядов пострадали некоторые дома в Гунгербурге. Одно ядро попало в здание, принадлежавшее торговой фирме Гендт и комп., пролетело через несколько комнат, разрушая все попадавшееся на пути, и случайным образом остановилось в прочно построенном камине, где и разорвалось. Не будь этой счастливой случайности, ядро, разрядившись в комнате, могло бы произвести пожар дома Гендта, а с ним вместе и других соседних зданий, особенно примыкавшей к дому фабрики пищевых продуктов наследников тайного советника Демидова, а затем мог бы выгореть весь Гунгербург, которому в эту достопамятную канонаду счастье особенно благоприятствовало.

Выстрелы из неприятельских орудий были слышны и в Нарве. Часть жителей разъехалась по соседним деревням (Сыренец и др.). Более смелые, напротив, отправились к деревне Кутеркюль, где и следили за ходом канонады. Молчание наших батарей в начале ее приводило некоторых к страшной мысли, что орудия наши сбиты; но последовавшие затем ответные русские выстрелы ободрили упавших духом.

Городские власти Нарвы наблюдали за ходом сражения с башни биржевого дома в подзорные трубы. Весть об уходе неприятельской эскадры всех успокоила и обрадовала. Впрочем, некоторые городские жители, вероятно, в виду незначительных жертв с нашей стороны, умаляли значение боя в наровской бухте. Только этим можно объяснить слышанный мною рассказ, будто английский адмирал бомбардировал устье Наровы не в серьез, а лишь ради шутки, справляя свои именины. Скорее самый этот рассказ — просто солдатская шутка, продукт острословия русских канониров, столь легко отделавшихся, когда, не будь во время укреплен левый фланг батареи, могли бы полечь костьми все 100 человек артиллеристов, здесь находившихся. Не забудем, что наши солдаты, по свойственному русскому человеку природному юмору, отпускали свои шуточки и остроты и в более тяжелых и печальных обстоятельствах, на севастопольских батареях, в виду смерти, постоянно носившейся над славными защитниками.

Английские корабли в наровской бухте были отражены нашими батареями как раз в тот самый день (6 июня), когда отбита атака союзников на малахов курган в Севастополе.

Все участники артиллерийского боя у Гунгербурга получили, по представлению нарвского коменданта, военные знаки отличия; офицеры повышены в чинах, получили ордена св. Анны с мечами; солдатам прислано несколько георгиевских крестов, был награжден также и командир нарвских лоцманов, лоц-капитан Ганс Кок, получивший две серебряные медали на шею: одну на аннинской, другую на георгиевской ленте.

«Этот бой еще раз доказал, — говорит капитан Лавров, — что в артиллерийском деле число орудий, величина калибров, быстрота стрельбы не так важны, как хладнокровная распорядительность начальника, спокойное самоотвержение прислуги, верный расчет действительности выстрелов и знание своего дела». «Конечно, — заключает Лавров, — пред громадным отражением атаки 50-тысячного неприятельского корпуса от стен Севастополя, незначительна канонада при устье Наровы; но все-таки военная история, может быть, заметит, что в тот самый день, когда защитники Севастополя покрыли себя вечной славой, — в тот самый день небольшой отряд русских при устье Наровы смело принял неравный бой и совестливо исполнил свое дело».

С уходом в море неприятельской флотилии, укрепление батарей в Гунгербурге и выжидание врага не прекратились. Напротив, батареи были усилены сначала 6-ью новыми крепостными орудиями, а затем положено устроить здесь еще две батареи: одну правее прежних батарей, на 2 орудия, другую левее — на 4 орудия. В самой Нарве, впереди полигона, обращенного к стороне Ревеля, для лучшего обстреливания лежащей перед ним местности, положено устроить люнет на 4 орудия, а для фланкирования его поставить два орудия во входящих плацдармах. По прежнему, как в Нарве, так и в Гунгербурге производилась пробная стрельба в цель на реке и на рейде. Не всегда при этом принимались все меры предосторожности, следствием чего в Гунгербурге был следующий печальный случай.

Однажды, уже под осень, генерал Ярмерштедт, прибыв сюда, приказал произвести в его присутствии пальбу по мишеням, поставленным в заливе. Для наблюдения он вместе с батальонным командиром 4 карабинерного полка майором Бокаевым поместился на самом бруствере батареи, но так как дым орудий во время стрельбы препятствовал рассмотрению полета снарядов, то комендант предложил перейти на другой конец вала и стать с подветренной стороны. Он и некоторые другие находившиеся на батарее офицеры прошли благополучно, но майор Бокаев несколько замедлил. Генерал Ярмерштедт, расположившись на новом месте, взмахом платка дал знать командиру батареи Рустейко, что можно палить. Раздалась команда: «третье, пли!» — и в это самое время, как говорит очевидец, у всех присутствовавших вырвался крик ужаса: «Все увидели, как в воздухе взвились части тела майора Бокаева, простреленного ядром пополам; верхняя часть туловища с головой и руками полетела в одну сторону, ноги в другую. Разумеется, пальба была остановлена, и все бросились к останкам погибшего, лежавшим впереди батареи на морском песке. Через два дня его похоронили с подобающей военной церемонией».

Защитники Нарвы так и не дождались больше неприятеля. Правда, 3 октября, в 4 часа пополудни показались на горизонте два английских военных судна. Жители Гунгербурга и Магербурга снова бросились вон из домов — в Нарву, спасаясь от возможной канонады. Артиллерия приготовилась к новому бою. Но на этот раз все прошло благополучно: простояв на рейде до 8–9 часов следующего утра, неприятельские суда отплыли в море. Вскоре было снято военное положение в Нарве, а 20 марта следующего (1856) года было получено здесь известие о заключенном 18/30 марта в Париже мирном договоре.

Ко времени блокады англичанами балтийских берегов относится следующая солдатская песня, которую тогда распевали наши войска. Я привожу здесь эту песню, так как в полном виде не встречал ее в печати:

Как мы в Ревеле стояли

Очень близко ко врагу,

Его там мы ожидали

На балтийском берегу.

Зорко смотрим мы на море,

Ожидаем каждый час;

Наберешься от нас горя,

Угостим тебя как раз.

Как задумал англичанин

На Россеюшку идти:

Полно, полно, басурманин,

Тебе в Ревель не войти.

Приготовили мы пушки,

Будем сотнями вас класть;

Угостят они вас, душки,

Когда разинут свою пасть.

Возмутил ты свое владенье,

Сам не знаешь, для чего,

Это женское хотенье...

А послушался кого?

У нас войска очень много, —

Все лихие молодцы;

Мы надеемся на Бога

И на русские штыки,

Ты турецкого султана

Хочешь вывесть из беды.

Вот совет мой без обмана —

Пропадут твои труды.

Наш товарищ — штык трехгранный

Хотим кровью обагрить;

Мы на то его точили,

Чтобы грудь твою пронзить.

Позабудь ты свои думки,

Возвратись-ка, брат, назад;

Ты не пробовал русской булки:

Русский любит угощать.

Когда начальники нам крикнут

Вперед, братцы, за царя,

Басурмане ведь не пикнут,

Когда мы гаркнем все ура!

После крымской войны в Нарве, как и во всех градах и весях российской империи, замечается быстрый рост культуры и благоустройства. Рядом с этим развивается торгово-промышленная деятельность.

Еще во время самой войны, в июне 1855 года, взамен прежних сигнальных шестов с зажигаемою по ночам смолою, был устроен столь необходимый для военных целей, а затем оказавшийся благодетельным и для мирного времени электрический телеграф. В 1857 году именным указом, объявленным сенату, установлено время приема телеграмм в нарвском телеграфном отделении от 8 часов утра до 8 вечера.

В 1856 году наследники купца Сутгофа продали принадлежавший им остров Кренгольм, разделяющий нарвский водопад на две половины, компании петербургских и московских купцов, решивших построить здесь бумагопрядильную мануфактуру, за 60 тысяч рублей. Компания учредила общество на паях под названием «товарищество кренгольмской мануфактуры». Инициатива в этом деле принадлежала нарвскому 1-й гильдии купцу Иоганну Людвигу Кнопу, на имя которого был куплен и самый остров Кренгольм. Затем в состав товарищества входили: петербургский купец (иностранец) Фрерикс с братом, московский купец Алексей Иванович Хлудов, братья его Назар, Герасим и Давыд, московский купец Кузьма Терентьевич Солдатенков, петербургский купец Александр Марш, британский подданный Ричард Барлов и фридрихсгамский и нарвский купец Эрнст Кольбе. Учредители фабрики образовали складочный капитал в два миллиона рублей, разделенный на 400 паев, по 5 тысяч каждый. Правительство, с своей стороны, оказало содействие возникающему товариществу освобождением его на 10 лет от взятия торгового свидетельства по 1-й гильдии. Хотя уставом товарищества была предусмотрена и возможность ликвидации дел, но в действительности дела фабрики не только не пошатнулись, но, напротив, совершенно окрепли, и в настоящее время кренгольмская мануфактура представляет как своими корпусами и машинами, так и внутренним благоустройством одно из капитальнейших фабричных учреждений всего мира. Здесь находится ежедневно в работе 350 тысяч веретен и 2200 ткацких станков, вырабатывается 480 тысяч пудов пряжи в год, длиною 30 миллионов аршин. Рядом с этим существуют здесь больница, школы, между прочим, — и воскресная, библиотека, потребительное общество, ссудосберегательная касса, в которую вложено рабочими около 250 тысяч рублей. Самые помещения для рабочих устроены по системе коттеджей Оуэна (cités ouvrières, cottages).

Фабрики барона Штиглица, по другую (правую) сторону реки Наровы, также постепенно расширялись пристройкою новых корпусов и в настоящее время представляют из себя целый рабочий городок, в котором также имеются школа, больница, потребительные лавки и тому подобное, здесь в 1873-м году над могилою баронессы Штиглиц был заложен храм во имя св. Троицы и 17 августа 1875 года освящен митрополитом Исидором. Храм построен по плану профессора Александра Ивановича Кракау, в форме креста, пятиглавый, в русско-византийском стиле. Над западным входом в храм сооружена стрельчатая конусообразная колокольня с 10 колоколами. Над иконостасом находится фреск работы Плешанова, изображающий Господа Вседержителя и перед ним 24 старца (мотив из апокалипсиса). Иконостас в храме ореховый, резной работы, позолоченный, в 2 яруса. В алтаре находится икона, изображающая Спасителя, благословляющего хлеб и вино в чаше. Под полом (частью мраморным, частью плитяным) устроем склеп, где поставлены мраморные гробницы над могилами Штиглица и его супруги; против гробницы на стене помещен черный мраморный крест с распятием из белого каррарского мрамора.

Для православных рабочих кренгольмской мануфактуры и окрестных мест в недавнее время построен обширный храм (на петровском форштадте), значительно превышающий своими размерами не только церковь Штиглица, но и многие городские церкви.

К 50-м годам следует отнести развитие русского театра в Нарве. Впрочем, русские любительские спектакли устраивались уже в Нарве несколько ранее, а именно вскоре после учреждения высшего уездного училища учителя его образовали кружок любителей, который на святках ставил театральные пьесы в самом здании училища. Необходимо заметить, однако, что эти представления носили частный характер, так как зрителями были преимущественно лишь родители и родственники учащихся и тот же педагогический персонал. На более широкую ногу театральное дело в Нарве было поставлено лишь в 50-х годах, благодаря инициативе офицеров квартировавшего здесь с.-петербургского гренадерского короля Фридриха Вильгельма III полка. Тогдашний командир полка Павел Петрович Карцев и супруга его Александра Петровна, урожденная Чайковская, оказались людьми простыми и любящими искусство. Благодаря их содействию в деле устроения спектаклей, театральное дело, а с ним вместе и общественная жизнь в Нарве стала развиваться; русское общество естественно сплотилось и сблизилось, стал более возможен обмен мыслей, явились и общие интересы; одним словом, театр несомненно вдохнул свежую струю в дремавшее дотоле общество. Полк стал устраивать спектакли в здании биржи, где со времени Александра I давались лишь немецкие театральные представления. Обстановка театра на первых порах была очень бедная: не было не только необходимых декораций, но даже люстры. Наскоро было устроено и то, и другое. Люстра была сделана из ружейных штыков, остриями вниз, концы были соединены толстою проволокою, в виде большого круга. Затем, когда от театральных сборов, расходившихся вообще на благотворительные цели, образовался небольшой запасной фонд, офицеры нашли возможным купить для театра новую бронзовую люстру.

Гренадерский полк был заменен в Нарве в 1862-м году омским полком, на смену которому в 1869 году сюда был двинут енисейский полк. Офицеры этих полков также устраивали время от времени любительские спектакли, пока, наконец, не стали наезжать в Нарву труппы заправских артистов.

При обозрении внутренней истории города Нарвы за это время с полною ясностью обнаруживается, что немецкое население продолжало пользоваться преобладающим значением. Городские административные учреждения, по прежнему, были в руках его представителей. Русских деятелей почти не было. Русских жителей собственно в самом городе, не считая форштадтов, в 60-х годах было 871 чел. Из общего числа 2614. Вместе с форштадтами, однако, в 1864 году из общего числа жителей, в количестве 5553 человек, числилось православных 3099, лютеран-финнов 1829 ч. И лютеран-немцев 600; таким образом немецкое население составляло менее 1/9 всего числа городских жителей и лишь 1/5 русского населения.

И все-таки немецкое меньшинство стояло во главе городского общества.

Причиною тому было признанное самим законом привилегированное положение немцев. Оно, помимо предоставления последним почти всех административных, судебных и выборных общественных должностей, выражалось в наделении немецких граждан особыми льготами в отношении отбывания государственных повинностей (например, до 1874 года граждане большой и малой гильдии были освобождены от рекрутской повинности), в отношении платежа налогов (напр. Льготы по акцизу), в отношении производства торговли, промыслов и ремесл. До императрицы Екатерины II оптовая торговля находилась исключительно в руках немцев; после своего путешествия в 1780 году государыня предоставила производить торговлю оптом и русским купцам. Право выделки и продажи питей до высочайше утвержденного 4 июня 1861 года положения о питейном сборе принадлежало вдовам и сиротам общества граждан большой гильдии; когда была введена откупная система, большая гильдия приняла от казны откуп в Нарве за определенную ежегодную плату и удержала питейную монополию в своих руках, ревниво охраняя это право за собою и не допуская производства винокурения членами других сословий. Это, конечно, вызывало споры и жалобы, а затем, по введении городового положения, возникло даже, по инициативе гласного В. П. Петрова, дело об отобрании от большой гильдии т. Наз. Акцизной кассы, как общего городского достояния, по разным причинам, однако, не довершенное.

Обращаясь к другим видам торговли и промыслов, мы находим, что даже право производства русскими купцами мясной торговли до 1857 года, по-видимому, подлежало сомнению. По крайней мере, высочайше утвержденным 7 января 1857 г. Мнением государственного совета положено: «Право производства мясной торговли в г. Нарве предоставить исключительно нарвским мясникам, записанным в цех, в который могут записываться и русские торговцы». Выходит, что русские мясники не имели до того времени права записываться в мясной цех, а следовательно и производить торговлю. Впрочем, до 1866 года вообще существовало запрещение лицам, не записанным в цехи, заниматься ремеслами. Это запрещение было уничтожено лишь высочайше утвержденным 4 июля 1866 года мнением государственного совета, коим положено (п. 1): «Оставив существующие в остзейских губерниях (а по п. 3 — и в Нарве) цехи, дозволить и лицам, незаписанным в цехи, без различия вероисповедания, званий и состояний свободное производство всякого рода ремесл и содержание промышленных заведений, на основании положения о пошлинах за право торговли и других промыслов».

Если принять во внимание перечисленные облегчения и льготы, которыми сотни лет была обставлена и общественная и частная жизнь немецкой части населения города, то станет понятна и преобладающая во всех отношениях роль немцев в Нарве.

Русское общество, не имея никаких привилегий, чуждое корпоративного строя, столь тесно соединявшего немцев, бедное, вследствие стеснений в торговле и промыслах, малообразованное, по отсутствию школ, почти лишенное участия в городском управлении, а по всем изложенным причинам — косное, действовавшее в разброд, не связанное узами солидарности и зависимое от градоправителей-немцев, — можно сказать, не подавало признаков жизни, не имело своего голоса. Некоторые русские, очевидно, из личных выгод примыкали к разным немецким ферейнам. Разумеется, немцы держались за таких русских, так как через их посредство могли проводить нужные им взгляды в русское общество и при их помощи противодействовать проведению русских начал в городе.

В свою очередь, такие русские, опираясь на сильную немецкую партию, становились во главе русских сословных общин и благотворительных учреждений и полновластно распоряжались личными и имущественными интересами подведомственных им лиц. Все это отошло в область истории, оставив за собою разве небольшой остаток; но в описываемое время (60-ые и 70-ые годы) много нужно было иметь гражданского мужества, любви к правде и не мало энергии, чтобы восстать против сложившихся веками порядков и грудью ополчиться за русские интересы. Такие люди нашлись. Мало их, но они были и сделали свое дело.

В июне 1866 года был переведен в Нарву священник Христорождественской церкви на Песках, в С.-Петербурге, Александр Васильевич Гумилевский. Оратор, наделенный сердцем пылким и любвеобильным, бессребреник, отец Александр, помимо чисто священнослужительских обязанностей, по самой природе своей был склонен к общественной деятельности. Деятельность эта выразилась преимущественно в учреждении благотворительных братств и попечительств в тех приходах, с которыми он был связан службою. Гумилевский пробыл в Нарве до октября 1867 года, когда снова было отозван для служения в Петербург. Но и за этот короткий период пребывания в сем «иноверном городе» и священнослужительства в храме, «испещренном иноземными надписями», он успел создать много хорошего для Нарвы.

Благотворения в пользу церквей и призрение бедных, старых и сирот имели место в Нарве и до приезда Гумилевского: достаточно вспомнить возведение колокольни собора на средства купца Лаврецова, постройку на иждивение купца Павла Орлова церкви во имя св. Николая на ивангородском форштадте, затем церкви на кладбище и обнесение самого кладбища плитяною стеною (в 50-х годах), устройство богаделен (русская богадельня существовала с 1805 года; она построена на капитал, завещанный нарвским 1-й гильдии купцом Чуриным), приютов и в частности — воспитательного заведения для детей бедных граждан Павла Орлова, устав какового заведения был утвержден в 1860 году.

Однако все эти благотворения имели личный характер; они делались для спасения души и, конечно, из истинно христианского рвения; но в них не хватало должной организации, они не соединяли воедино русское общество; каждый действовал за себя и не старался привлечь к совокупной благотворительной деятельности других лиц, которые могли быть полезными и не одними деньгами.

Гумилевский положил начало сплочению и организации благотворительной деятельности, посредством устройства церковно-приходских попечительств. Создав таким образом возможность помогать бедным и сиротам сообща, всеми приходами нарвских церквей, Гумилевский, с тем вместе, несомненно положил начало и развитию общественности в русском населении Нарвы.

Необходимо заметить, что о. Гумилевский, пробуждая от сна русское общество, не считал себя врагом и лучших людей немецкой части населения, а в деле общехристианского вспомоществования бедным принимал советы и даяния и от иноверцев. На этой почве он сблизился даже с здравствующим и поныне достопочтенным пастором церкви св. Иоанна в Нарве Ф. Танненбергом. Гумилевского одинаково любили и православные-русские, и лютеране-немцы, и эсты. К сожалению, русское население, при прощании со своим пастырем, переведенным снова в Петербург, не догадалось даже напутствовать его иконою: видимо, общественность туго прививалась. По этому поводу считаю нелишним привести рукописную заметку покойного моего отца, В. П. Петрова, находившаяся, по общности убеждений, в самых дружественных отношениях с о. Александром, неоднократно посещавшим наш дом для советов с отцом по делам общественным.

«В тот самый день вечером (15 октября 1867 года — день отъезда из Нарвы Гумилевского), я в числе прочих, провожал его до дилижанса. При прощании я сунул ему в руку небольшой серебряный образок. Он обнял меня и заплакал... Потом совсем другим, тихим голосом сказал: я ждал этой драгоценной награды от жителей!»...

Указывая на заслуги священника Гумилевского в деле благотворительности и пресечения нищенства, мы должны, однако, оговориться, что самая идея организованной борьбы с нищенством была высказана ранее его нарвским купцом Василием Петровичем Петровым, который в 1865-м году подал особую записку по этому предмету нарвскому бургомистру Виббельману. Затем уже по отъезде Гумилевского Петров подал вторую записку в нарвский магистрат (в 1871 году). В промежуток времени между подачею первой и второй записки (1865—1871 г.) Сформировалось приходское попечительство православных церквей г. Нарвы, а рядом с этим и лютеранское общество устроило бесплатную столовую для бедных. Кроме того, по инициативе г-жи Болтон, образовался частный женский благотворительный кружок.

В. П. Петров примкнул к попечительству православных приходов. Избранный членом попечительства, он настаивал на необходимости соединиться с лютеранским благотворительным обществом, чтобы сообща посвятить свои труды и пожертвования на общее для всего города дело. Были противники этой мысли, которые не хотели понять, что в деле благотворения не может быть разделения на национальности и религии; русское общество, вызванное к самобытности, впадало в другую крайность, желая оградиться каменною стеною от всех иноплеменников и иноверцев. Между тем благотворительная деятельность отдельных кружков, по разрозненности и отсутствию единства, не достигала цели. Наконец, при солидарности протоиерея Скроботова, Петрову удалось достигнуть соединения православного попечительства с лютеранскою благотворительною общиною, и в начале марта 1872 года это соединенное общество, получившее название «коммиссии по прекращению нищенства и призрению бедных в г. Нарве», открыло свои действия.

Комиссия составилась из 7 членов лютеранского исповедания и 7 православных. Председателем был избран полиций бургомистр Бек, секретарем В. П. Петров, который был избран также блюстителем в городском участке. В три форштадта также были назначены блюстители.

Из отчета комиссии за первые 10 лет ее существования (отчет составлен и напечатан В. П. Петровым) видно, что число членов комиссии за это время составило 203 лица, а сумма ежегодных пожертвований с 1625 р. 60 коп. Возрасла до 2831 р. 45 коп.; всего за 10 лет поступило 24,270 р. 57 к. И выдано 20587 р. 28 к. Комиссия сначала призревала 62 нищих, а затем число призреваемых возрасло до 100. Вообще необходимо заметить, что деятельность нищенской комиссии за эти первые 10 лет была особенно кипуча и благотворна. Не ограничиваясь членскими взносами, комиссия устраивала благотворительные спектакли и концерты, лотереи, выставляла в разных частях города кружки для сбора пожертвований, путем печатных объявлений и писем приглашала жителей к приношениям не только деньгами, но и вещами; лично В. П. Петров помещал в местном городском листке и в гдовско-ямбургском листке статьи о нищенстве, имевшие целью привлечь новых членов и усилить пожертвования.

Независимо от помощи деньгами, бедные получали одежду, обувь и горячую пищу. В настоящее время, взамен комиссии, но в непосредственной преемственной связи с нею, действует нарвское общество призрения бедных, получившее свой устав в 1892 году.

В октябре 1870-го года Нарва была соединена железною дорогою с С.-Петербургом, а через 3 года после этого было введено в Нарве городовое положение. Эти знаменательные факты дали городу новую жизнь, отразившись как на внешнем его благоустройстве, так и на внутреннем благосостоянии. Они же содействовали успеху русского дела в городе. Но на ряду с обязательною, так сказать, деятельностью органов городского самоуправления, продолжалась независимая от них деятельность общества, направленная к созданию общеполезных учреждений, и прежде чем приступить к обозрению действий городской думы, мы считаем необходимым упомянуть об учреждении в городе добровольного пожарного общества, общества покровительства животным, общества взаимного кредита, русского общественного собрания и, наконец, музыкального общества.

Добровольное пожарное общество возникло по инициативе магистрата. Устав его утвержден 31 мая 1870 года. Общество было разделено на 2 отряда: городской и ивангородский. До застройки ново-петровского форштадта пожары в Нарве были сравнительно редки; они увеличились в 90-х годах. Из года в год пожарное общество пополнялось новыми членами и вводило усовершенствованные способы тушения, а в самое последнее время при отряде устроен столь необходимый в несчастных случаях санитарный фургон. Нарвская городская дума, с своей стороны, постоянно выдавала субсидии пожарному обществу, которые достигли теперь 1000 рублей ежегодно.

Общество покровительства животным в г. Нарве возникло по идее нарвского купца В. П. Петрова. 7 июля 1874 года Петров, после предварительных переговоров с влиятельными лицами в городе, устроил в своей квартире собрание, на которое явилось до 50 жителей города Нарвы, сочувствовавших гуманной идее покровительства животным. Тут же было составлено заявление в правление общества покровительства животным в С.-Петербурге, за подписью 31 лица, о желании открыть в Нарве отдел этого общества. В том же году, в сентябре месяце, последовало открытие отдела. Председателем был избран полиций бургомистр Бек, а заведующим делами Петров который затем, по уполномочию отдела, заведывал не только всеми письменными сношениями отдела, но и лично ездил в Петербург по делам его. Для усиления средств отдела, Петрову удалось получить согласие главного правления на то, чтобы членский взнос был понижен с 5 до 3-х рублей, и чтобы беднейшим жителям, извозчикам и др. Дозволено было даже ограничиваться рублевым ежегодным взносом, с правом при этом пользоваться даровыми услугами ветеринарного врача. К сожалению, общество скоро охладело к этому гуманному делу и, хотя еще в 1877 году решено было продолжать начатое, но число членов постепенно уменьшалось, взносы производились неаккуратно (в 1877 году поступило всего 42 рубля от 14 членов), так что, наконец, в 1884-м году отдел прекратил свое существование.

В 1889 году он, впрочем, снова был открыт в Нарве, но, просуществовав несколько лет, снова прекратил свою деятельность, вероятно, по той же причине, как и прежде, то есть по отсутствию денежной поддержки со стороны городских жителей.

Нарвское общество взаимного кредита, процветающее и поныне, возникновением своим всецело обязано неутомимой энергии того же В. П. Петрова.

Несколько ранее возникновения этого общества, а именно в 1867 году нарвский магистрат представил правительству ходатайство об учреждении в Нарве городского банка. Это ходатайство было удовлетворено, и самый устав банка утвержден. Но тут возникли затруднения, проистекавшие из чисто местных особенностей Нарвы, а именно из стремления привилегированных гильдий играть первенствующую и руководящую роль, несмотря на распределение тягостей и расходов между всеми в равной степени. Это стремление, находившее тогда опору в самом законе, выразилось в том, что, потребовав от всех семи нарвских сословных обществ (дворянского, гросс- и клейн-гильдий, русского купеческого, мещанского, старожильского и шведо-финского) обеспечения проектируемого банка в равных долях, магистрат вместе с тем ограничил права непривилегированных обществ, значит и русское население, в избрании членов правления и других должностных лиц, предоставив все преимущества в этом отношении немецким гильдиям. В такой постановке вопрос об учреждении городского банка не получил разрешения.

Насколько трудно было после этой первой неудачной попытки приступить к созданию в Нарве кредитного учреждения, столь необходимого, однако, для города с его фабриками, с обширной заграничной торговлей и первоклассной таможней, свидетельствуют следующие слова основателя общества взаимного кредита: «На первых порах уже стали обозначаться признаки неблагоприятные. По мере движения дела вперед, обнаруживались все новые и новые препятствия, так что человеку без твердой воли пришлось бы отступить. Прежде всего необходимо было обратиться в магистрат с заявлением о самом намерении, потом уже нужно было лично пригласить местных коммерсантов к содействию; но от них, к сожалению, пришлось получить отказ с самым мертвящим равнодушием. При этом некоторые из них, с видом авторитета, советовали не начинать дела, категорически замечая, что из этого предприятия ничего не выйдет. Некоторые подозревали даже своекорыстные расчеты в этом начинании».

Дело, вследствие несочувствия крупных купцов, которые, благодаря отсутствию кредита, держали в руках мелких торгово-промышленников, затормозилось на целые два года. Только в 1872 году, путем долгих переговоров и настоятельных убеждений удалось созвать первое собрание, состоявшееся 8 сентября.

У автора настоящей истории, в числе прочих документов по рассматриваемому вопросу хранятся пригласительные листы на это первое и следующие собрания. Характерны на этих листах отметки крупных купцов: «читал, но явиться не могу», или «не явлюсь», «не желаю иметь участия» и тому подобное, по справедливому выражению учредителя общества взаимного кредита, общество еще не было открыто, как его уже хотели закрыть. Цель приведенных отметок была ясна: недоброжелатели имели в виду подействовать на колеблющихся личным примером протеста.

8-е сентября было решающим днем для учреждения.

«Лишне говорить, — писал впоследствии В. П. Петров, — о том тревожном состоянии духа, в каком находился в этот день учредитель. Это понятно для всякого мало-мальски знакомого с подобного рода деятельностью, а при описанных условиях в особенности. Наступил вечер. С 8 до 10 часов вечера пришлось просидеть в клубе (малой гильдии) в ожидании прибытия членов, но никто не являлся. Каждый раздававшийся звонок, как электрический ток, заставлял вздрагивать, безжалостно тревожа и без того расстроенные нервы, заставлял лихорадочно вскакивать с места в какой-то бессознательной радости, но каждый раз приходилось разочаровываться: то являлись обыкновенные посетители клуба. Был уже одиннадцатый час, и надежда на успех стала гаснуть»...

В это время явился Ардалион Романович Бистром (полковник, ближайший родственник известного генерал-адъютанта Николая I-го Карла Ивановича Бистрома). Вслед за ним пришло еще 16 лиц, так что собрание можно было признать состоявшимся. Оно было открыто речью Петрова, указавшего на значение для экономической и культурной жизни города банковых предприятий. «Там, где они существуют, — говорил он, — торговля, промышленность, земледелие и народное образование находятся в цветущем состоянии». В заключение учредитель, по пословице «один в поле не воин», приглашал собравшихся приступить к общей работе на началах взаимного доверия.

Мы не будем касаться дальнейшей истории предприятия: она изложена в составленном В. П. Петровым «кратком очерке деятельности нарвского общества взаимного кредита с 1873 по 1883 год»; скажем только, что, при неослабевающей энергии учредителя, постоянно ездившего в Петербург и хлопотавшего у директора кредитной канцелярии (Шамшина), у других правительственных лиц и затем (по утверждении устава) в сенате, а также при поддержке лучших представителей городского общества и почтенного земского деятеля, редактора-издателя гдовско-ямбургского листка князя В. В. Оболенского и нынешнего редактора «петербургского листка» Н. А. Скроботова, дело наладилось, завоевало сочувствие Нарвы и окрестных мест и дало желанный плод.

Ныне дела общества находятся в цветущем состоянии.

Русское общественное собрание (или клуб) возникло лишь в 1876 году. Мысль об его учреждении высказывалась В. П. Петровым уже в 60-х годах; тогда, однако, дело затормозилось.

В начале 70-х годов Петров снова возбудил вопрос об основании русского клуба. На одном из частных собраний, в начале 70-х годов, Петров говорил:

«Мм. Гг. Для нас настало дорогое время, и если мы не сумеем оценить его и воспользоваться им, то сделаем непростительную ошибку. Благодетельная рука государя императора коснулась и нашего города, и нам предстоит начать жить самостоятельною жизнью. Час этот уже близок, и мы скоро вступим в период самоуправления. Поэтому мы должны приготовиться к этому поистине великому делу с обдуманным и зрелым сознанием тех обязанностей, исполнением которых по долгу чести и совести может гордиться русский человек. Отжившие свой век сословные рыцарские права уничтожаются сами собою: новый закон о городском самоуправлении открывает поприще для деятельности всех городских обывателей с известным положением и имущественным цензом. Чего все так горячо желали, перешло из области предположений в совершившийся факт. Мм. Гг. Я хочу обратить ваше внимание на то, что, по закону, частные сборища или сборища воспрещаются: скажу мимоходом, что даже сегодняшнее собрание некоторым образом представляет уклонение от правил. Между тем теперь, и именно теперь настало такое время, когда нам необходимо собираться как можно чаще. Вам понятно, что я говорю о клубе, который нам нужен, как хлеб насущный, и мы должны учредить его во что бы то ни стало. В противном случае, не имея места для совещаний, останемся, — от чего Боже упаси, — в прежнем бездействии. Посмотрите на немцев. Много ли их здесь? Но у них два клуба. Зато, хотя и прискорбно для нашего самолюбия, но приятно видеть, каким единодушным чувством они проникнуты. Они для спасения своих подгнивших прав решались даже беспокоить правительство. Все эти дела они творили в клубах. Клуб помогал им образовать большие капиталы в ущерб русским, их вдовы, сироты и бедные поддерживаются на проценты от этих капиталов. Клуб создал немецкое археологическое общество, школы и много таких учреждений, которые послужили в пользу только им одним.

Клуб способствует взаимопомощи. Наконец, самое главное, в клубах рождаются и возбуждаются жгучие вопросы дня, предположения об улучшении общественной жизни, а в военное время на долю клуба выпадает важная роль: в нем собираются горожане для совещаний о содействии посильными средствами правительству в борьбе с внешним врагом»...

После долгих усилий Петрову удалось достигнуть цели. Мы говорим «после долгих усилий», потому что и здесь пришлось преодолеть ряд препятствий.

Некоторые относились к учреждению русского общественного собрания совершенно безразлично, или же, в лучшем случае, сочувствуя предприятию, не умели взяться за дело.

Наиболее косные находили существование русского клуба излишним; другие, не отрицая потребности и русским людям собираться для общих бесед и развлечений, предлагали соединиться с немецким клубом Harmonie. Петров, находивший полную целесообразность в соединении русского и немецкого общества в деле благотворительности, здесь совершенно основательно протестовал против соединения клубов, придавая русскому клубу значение не только увеселительного заведения, но главнейше — места, где русское общество могло бы обмениваться мыслями об интересах русской части населения города и об уравнении прав этого населения с привилегированными немецкими гильдиями. Очевидно, такие разговоры не могли бы иметь места, а главное не приводили бы к единодушному согласию в немецком привилегированном клубе. Эта мысль, наконец, восторжествовала. На последнем учредительном заседании 19 февраля 1876 года в клубе малой гильдии, куда особыми повестками (составленными В. П. Петровым) были приглашены влиятельные жители города, решено было учредить отдельное русское общественное собрание. После этого, непосредственными трудами и при ближайшем участии В. П. Петрова, был разработан устав собрания, который и получил утверждение 8 июля 1876 года.

Нарвское музыкальное общество возникло по инициативе местного жандармского офицера, ротмистра Е. М. Козинцова, при содействии некоторых представителей городского населения. Устав общества утвержден в 1884 году, а в 1888-м году общество принято под покровительство великого князя Владимира Александровича. Музыкальному обществу Нарва обязана небольшим оркестром, составляемым ежегодно из учеников школы, учрежденной обществом. Оркестр этот настолько удовлетворителен, что в летнее время приглашается в дачные места Гунгербург и Меррекюль. К сожалению, средства общества не очень значительны. Впрочем, в 1899 году дума нашла возможным, кроме бесплатного отвода помещения для музыкальной школы, ассигновать ей еще ежегодное пособие в 300 рублей.

Заслуживают упоминания еще созданные инициативою частных лиц: церковно-приходская школа (свящ. Н. В. Сахаров), общество трезвости и бесплатная библиотека-читальня.

Городовое положение введено в Нарве 13 августа 1873 года и было встречено русским обществом с большою радостью. Еще в конце 1872 года корреспондент гдовско-ямбургского листка сообщал этой газете «отрадную весть» о предстоявшей реформе. Немецкое общество, напротив, не сочувствовало преобразованиям, так как вместе с ними оно утрачивало долю своих привилегий: управление городским хозяйством, дотоле бывшее в руках заседавших в магистрате выборных от немецких гильдий, безповоротно переходило к думе с численным перевесом русских гласных. Вот почему представители местной судебно-административной власти возбудили даже ходатайство об отсрочке введения реформ в Нарве до введения таковых в городах губерний прибалтийских. Несмотря на это, 6 марта и 2 мая 1873 г. С.-петербургским губернатором предписано было магистрату приступить к составлению избирательных списков. Таким образом благодетельная для города реформа состоялась.

Обращаясь к обозрению главнейших моментов 30-летней почти деятельности нарвского общественного управления, мы позволим себе, на основании подлинных протоколов и постановлений городской думы (с 1873 по 1897 год), а также письменных документов и лично нам известных фактов, сделать несколько общих заключений.

Если введение городской реформы вообще застало население русских городов не вполне подготовленным к восприятию положенных в основу ее начал, то в особенности это можно сказать о Нарве. Мы видели уже, что русское общество здесь почти не играло никакой роли и не только не представляло из себя организованного целого, но не выделило даже из своей среды каких-либо связанных общею идеею кружков.

Попытки сплотить воедино русский элемент в городе делались в 60-х годах, но они разбивались в борьбе с лицами, которым самостоятельность русских была нежелательна, а — главное — они гибли от равнодушия самих же русских, из среды которых даже лучшие мечтали не о делах общественных, а лишь о том, как бы посредством пожертвований, более или менее крупных, достигнуть личного благополучия и почета. Хотя к началу 70-х годов, благодаря энергии отдельных лиц, как мы видели, общество и пробудилось от спячки, но оно, можно сказать, еще расправляло свои члены, озиралось по сторонам, не верило в свои силы и боялось самодеятельности. Возникшие ко времени введения в Нарве городового положения общественные союзы (напр. Общество взаимного кредита, нищенский комитет и др.) Только что начинали свои действия, другие же общественные учреждения (русский клуб, общество покровительства животным и тому подобное). Были еще в проекте и затем были призваны к жизни уже по введении в Нарве самоуправления.

Итак русское общество в Нарве, более чем в других городах России, было не подготовлено к восприятию реформ.

Но это лишь одна сторона дела. Другая сторона его заключалась в продолжавшемся противодействии старых учреждений и представителей немецких гильдий всем начинаниям, направленным к уравнению прав городских жителей путем введения в г. Нарву обще-русских административно-полицейских и судебных учреждений. Это противодействие со стороны лиц, наделенных привилегиями, более образованных, связанных в тесную корпорацию и уже веками подготовленных к жизни общественной, надолго затормозило дальнейшее развитие русского дела в городе, положив начало той борьбе, которая красною нитью проходит через всю пока еще непродолжительную историю нарвской городской думы.

Обращаясь к выводам относительно деятельности нарвской думы в области управления городским хозяйством и о тех положительных результатах, которые были достигнуты ею в отношении внешнего благоустройства города и внутреннего его благосостояния, мы считаем нужным заметить, что, благодаря жизненной силе, положенной в основу реформы императора Александра II, даже слабо подготовленное общество было в состоянии быстро выдвинуть город вперед по пути прогресса. Впрочем, позволим себе заметить, что при внимательном изучении думских протоколов становится совершенно ясной роль отдельных гласных, которым, благодаря уму, талантам и энергии, удавалось проводить свои взгляды и мнения, благодетельно отражавшиеся затем на процветании города. В этом отношении первые 10 лет действий нарвской городской думы были особенно плодотворны.

Нечего, конечно, и говорить, что в некоторых предприятиях и действиях думы не было должной системы и постепенности, что часто вопросам роскоши и внешнего удобства приносились в жертву наиболее насущные интересы населения (мощение улиц, освещение, вода на форштадтах), что заботы о предметах первой необходимости откладывались на слишком продолжительный срок, что обложение в пользу города частных предприятий и имуществ производилось неравномерно и зачастую в ущерб бедным и в пользу богатых, при чем некоторые статьи и вовсе не облагались (пароходство, провоз на фабрику громоздких материалов по городским дорогам и тому подобное); что нередко управа действовала, не сообразуясь с постановлениями думы и нарушала правила делопроизводства и отчетности; что, наконец, самые прения велись неумело, без должного сознания целей и задач самоуправления. С болью в сердце мы должны указать и на индифферентное отношение городского управления к историческим памятникам древней Нарвы. Гласный Петров неоднократно указывал думским деятелям на необходимость, по точному смыслу городового положения, отчуждения дворца Петра Великого в пользу города, а от 7 сентября 1881 г. В бумагах названного лица сохранилась копия письменного предложения его на имя городского головы по этому предмету; предложение это, однако, не внесено в печатные протоколы и вообще по этому предмету ничего не сделано. Около памятника завоевателю Нарвы (поставленного в 1872 году) происходит по праздникам рыночный торг, и хотя вопрос о перенесении рынка уже возбуждался, но дума отписалась, что перенесение торговли в другое место вредно отразилось бы на торговых делах. Более или менее приличный памятник на могиле павших при взятии в 1704 году Нарвы русских воинов поставлен лишь в 1881-м году, по предложению гласного В. П. Петрова, указывавшего на безобразный и непристойный вид могилы. Могила 2-х артиллеристов, убитых во время бомбардирования англичанами устья Наровы приведена в порядок и украшена железным крестом лишь в 1888-м году, по заявлению лица, постороннего городской думе (отставного капитана И. Я. Филиппова). Наконец, распоряжение думы о снятии старинной биржевой башни, разрушенной ураганом 25 ноября 1873 года, не может быть оправдано никакими соображениями.

Сделав это необходимое введение, приступаем к краткому обзору думских постановлений.

13 августа 1873 года первые гласные нарвской городской думы, в количестве 36 человек, по приводе к присяге, собрались на первое заседание, которое было посвящено избранию должностных лиц городского управления. Избранными оказались: на должность городского головы — 1-й гильдии купец, инженер-технолог А. Ф. Ган (24 голосами против 12); членами управы — 1-й гильдии купец С. И. Орлов, с правом заступления головы (единогласно), мещане П. Я. Панков (19 гол. Прот. 17), А. В. Наумов (19 гол. Пр. 17) и провизор Э. К. Отто (23 гол. Пр. 13) и в члены торговой депутации — купцы В. П. Петров, он же гласный от г. Нарвы в ямбургском земстве (26 гол. Пр. 10), П. Ф. Рослов (25 гол. Пр. 11 гол.) И А. И. Нернст (26 гол. Пр. 10). Все избранные выразили желание служить безвозмездно.

Первые 4 месяца деятельности городского управления выразились в разных подготовительных работах и в приеме от старых учреждений, заведывавших городским хозяйством, денежных капиталов и недвижимых имуществ, в числе последних — полумызка Нетеберг, оцененного в 20 тысяч рублей, имений Самокрас (18 тысячи рублей), Узново (2 т. руб.), Кутеркюль (10 т. руб.), Гунгербург (3 т. руб.) и Шмецке (4 т. руб.); всего же было принято денег и имуществ на сумму 185055 рублей. И, кроме того, залогов и сборов от разных лиц на сумму 2350 р.

Говоря о принятии вновь сформированным городским управлением имуществ и капиталов, как наличных, так и долговых, мы не можем обойти молчанием относящегося к этому вопросу весьма гуманного постановления думы касательно взыскания поземельных недоимок с беднейшей части населения. В самом начале действий новой городской думы, а именно 23 октября 1873 года гласный В. П. Петров предложил на общее обсуждение заявление, в котором, между прочим, говорилось: «Большая часть недоимок поземельного сбора числится на бедных жителях города, которые не в состоянии платить не только за прошедшее, но и за настоящее время. В течение 4-х летней службы моей в звании депутата квартирной комиссии я неоднократно имел возможность убедиться в бесполезности строгих мер, принимаемых в отношении бедных жителей, ибо подобными мерами, как доказал опыт, возбуждается невольный и, можно сказать, справедливый ропот и недоверие всего городского общества. Следует отнестись с большою осторожностью к суровым мерам, чтобы не попасть из одной крайности в другую. Бывали примеры, что в некоторых местностях взыскивались недоимки посредством публичной продажи имуществ, но обществу от этого было мало пользы, ибо разоряя и без того бедных жителей, такая мера только увеличивала число нищих. Подобные действия общественных управлений не заслуживают уважения со стороны городского общества».

Вопрос был передан на предварительное рассмотрение управы, по докладу которой, в заседании от 20 декабря того же 1873 года, было постановлено, согласно предложению Петрова, к недоимкам по бывшей квартирной комиссии, подлежащим сложению, отнести, кроме недоимок за умершими и признанными бедными, еще недоимки, числящиеся более 10 лет.

Большая гильдия, получившая в полное распоряжение, как известно, без всякого с ее стороны денежного взноса, дворец Петра Великого, возбудила было иск против передачи городу бывшего помещения гильдии в биржевом доме; но обер-ландгерихт оставил этот иск без последствий, равно как не было удовлетворено сенатом домогательство гильдии о вознаграждении ее городом в сумме 1288 р. 87 коп. За издержки по устройству помянутого помещения. Это был известный своего рода протест против новых порядков, хотя и бессильный. Другой протест выразился в удержании акцизной кассы, о чем мы уже упоминали.

Эти противодействия, как и другие, им подобные, не помешали, однако, историческому ходу событий, постепенно выдвигавшему новые реформы, направленные к окончательному обрусению Нарвы. 11 октября 1875 года гласный думы В. П. Петров внес предложение об отделении г. Нарвы от ямбургского уездного земства и об образовании в г. Нарве мирового округа. Согласно этому заявлению, дума в заседании от 1 декабря того же года постановила ходатайствовать через с.-петербургского губернатора об учреждении в г. Нарве особого мирового округа, отдельного от судебных учреждений эстляндской губернии (там действовал еще старый обер-ландгерихт). При этом признавалось необходимым не подвергать коренной ломке местные гражданские законы, что, во первых, повлекло бы известные невыгодные последствия для имущественных и некоторых личных интересов городских жителей, а во вторых, не оправдываясь по существу, значительно затормозило бы дело реформы. Считаем необходимым заметить, что предметом борьбы русского и немецкого элемента в городе служили не местные гражданские законы (т. 3 узак. Губ. Остз.), представлявшие для всех жителей известные удобства, а законы об учреждениях и о правах состояния (ч. 1 и 2 тех же узаконений), на которых основывалось преобладание немецких гильдий и которые затем, мало-по-малу, отменялись законодательною властью.

К тому же сохранение Нарвою местных гражданских узаконений имело прецеденты в закавказском крае, губерниях полтавской, черниговской и др. Наконец, представители Нарвы всегда стремились к образованию своего нарвского уезда и отделению от ямбургского земства, взимавшего большие, иногда двойные сборы с Нарвы и мало обращавшего внимания на ее насущные интересы. Этим и было вызвано желание иметь в Нарве особый мировой округ, так как при слиянии в этом отношении с ямбургским земством, возникла бы новая преграда к выходу Нарвы из тягостного положения на самостоятельное поприще уездного города.

В 1880-м году последовал именной высочайший указ сенату (от 30 мая) о введении мировых судебных учреждений в губерниях: эстляндской, лифляндской и курляндской и в г. Нарве, но не отдельно, а в связи с учреждениями эстляндской губ.; однако реформа суда затормозилась, вследствие чего сначала в 1881, а затем в 1883 году дума постановила избрать особую комиссию для личного представления правительству о нуждах города и для исходатайствования скорейшего введения судебных учреждений на основании уставов 1864 года. Комиссия, под председательством городского головы А. Ф. Гана, состояла из гласных В. П. Петрова (возбудившего снова этот наболевший вопрос), П. Я. Панкова, В. И. Цветаева и А. О. Яковлева.

Членом комиссии В. П. Петровым была составлена записка, в которой указывалось, что нарвская дума обременена двойными расходами на содержание магистрата и полиции и, кроме того, земских учреждений по ямбургскому уезду, которыми, однако, город не пользуется, а затем возбуждалось ходатайство о присоединении гор. Нарвы к с.-петербургской губернии и в судебном отношении, с сохранением, однако, местных ипотечного и наследственного прав.

Хотя записка была принята большинством собрания, однако присутствовавший в думе, в качестве гласного, председатель магистрата подал городскому голове возражение, в котором доказывал, что дума не имеет права возбуждать изложенного выше вопроса, как клонящегося к отмене существующих законов. К этому заявлению присоединилось впоследствии 9 гласных думы, которые и подали на имя губернатора прошение об отмене неправильного будто бы ходатайства большинства думы. Магистрат, с своей стороны, жаловался губернатору на незаконное постановление думы и указывал «на вредное влияние, которое производит незаконный образ действий городской думы на здешних жителей в отношении их к сему магистрату и подведомственным ему судебным и полицейским местам, возбуждая в темном народе толки и суждения, крайне вредные для авторитета оных». Крепко не хотелось магистрату реформ, да и не мудрено: они влекли за собою его гибель! Обе жалобы, однако, губернским по городским делам присутствием, куда они были переданы, были оставлены без последствий, и за думою было признано право ходатайствовать о выходе г. Нарвы из тягостного положения. Несмотря на такое прямое разрешение вопроса губернским по городским делам присутствием, присоединившимся в принципе к желаниям нарвской думы, дело затянулось, осложнилось посторонними обстоятельствами...

Однако усилия русских гласных не пропали даром, и реформы, хотя с запозданием и разными видоизменениями, все-таки были введены. 9-го июня 1888 года последовало высочайшее повеление о преобразовании в Нарве полиции, путем учреждения должности полициймейстера и образования полицейского управления на общем основании, с упразднением полицейского отделения нарвского магистрата, а высочайшим повелением 19 июля 1889 года был положен конец существованию магистрата введением судебных реформ в губерниях прибалтийских и г. Нарве. Ныне в Нарве действуют: товарищ прокурора, два судебных следователя, двое мировых судей, и, кроме того, ревельский окружной суд (без присяжных заседателей) устраивает здесь свои выездные сессии. При камере одного из судей находится местное крепостное отделение. Вопрос о преобразовании Нарвы в уездный город пока остается открытым, но, по важности для городского населения, скорейшее разрешение его в утвердительном смысле представляется предметом первой необходимости (двойное обложение, отсутствие казначейства и других уездных учреждений, дела торгово-промышленные, пестрота местных учреждений в городе и на фабриках и тому подобное).

Из предшествующего изложения с очевидностью выясняется роль, которую сыграло новое городовое устройство в г. Нарве в деле проведения здесь реформ. Принцип свободы мнений, особенно дорогой для гласных, наделенных умом и личными дарованиями, подкрепляемый к тому же санкциею думы, как компетентного органа самоуправления, осведомленного, по признанию высшего правительства, в действительных нуждах городского населения, значительно способствовал успеху дела. Совершенно иначе складывались обстоятельства до введения в Нарве городового положения, даже перед самым его введением. Известно, что в 60-х и в начале 70-х годов в правящих кругах было много сторонников прибалтийских привилегий и особых законов, признававшихся лучшими сравнительно с коренными русскими. Всем, кто следил за историей борьбы русского и немецкого элементов в крае, известны, конечно, имена таких деятелей, как граф Пален, князь Суворов, граф Бобринский.

На фоне общей картины тогдашних остзейских порядков характерно выделяется эпизод, имевший место в Нарве в 1872 году. В виду доходивших до высших властей желаний русского элемента в Нарве иметь здесь обще-имперские учреждения, министр юстиции граф Пален командировал чиновника, которому поручено было лично переговорить с русскими представителями Нарвы по вопросам, их волновавшим. Чиновник министерства не нашел ничего лучше, как собрать русских деятелей в магистрате, где, в присутствии местных градоправителей и судей, грозно восседавших на курульных креслах, они должны были ясно формулировать свои желания. Прием совершенно неправильный, но он тогда пользовался признанием. Так поступил в 60-х годах и граф Бобринский, допрашивавший принявших православие эстов об их нуждах, в присутствии разных гакенрихтеров и местных властей. Надо было говорить, и нашлись смельчаки, которые заговорили. Говорил очень горячо и В. П. Петров. Он говорил, что большинство русского населения давно желает введения в Нарве новых порядков, общих для всей империи, на том основании, что, не взирая на участие, наравне с привилегированными сословиями, во всех общественных и государственных сборах, повинностях и добровольных складках на содержание местного магистрата, фохтейского и сиротского судов и полиции, русские лишены права голоса в выборах на общественные должности и устранены от городского управления. Кроме того, было обращено внимание представителя министерства на те неудобства и затруднения, которые проистекали от устарелого порядка судопроизводства на непонятных немецком и латинском языках, а также на отсутствие устава о судопроизводстве гражданском и на сбивчивость существовавших форм и обрядов гражданского судопроизводства по территориальным правам, крайне запутанным. По выслушании этих заявлений, представитель правительственной власти сказал, что он доложит обо всем министру, но что граф Пален вообще находит преждевременным приступить к переустройству судебной части в городе Нарве впредь до решения общего вопроса о введении судебной реформы во всем прибалтийском крае. Для успокоения же обманутых в своих надеждах русских обывателей, правительственный чиновник искусною речью старался доказать преимущества местных гражданских узаконений перед обще-имперскими. В подтверждение своей мысли он указывал, что сенат то и дело разъясняет запутанные и противоречивые статьи X тома, и что в высших сферах возникла мысль о переделке этого тома по образцу 3-ьей части свода местных узаконений губерний остзейских. Необходимо заметить, что против материального гражданского права, изложенного в местных законах, никто и не возражал ни тогда, ни после. Речь шла лишь об уравнении русских в правах по участию в городском управлении с немецкими гильдиями и о даровании незыблемых правил гражданского судопроизводства, что ныне уже и сделано. Русские вышли из собрания в глубоком унынии: помимо того, что проваливалось их дело, они отдавались на съедение присутствовавших на диспуте представителей старых порядков, державших в своих руках судьбы обыкновенных смертных.

Важнейшим делом нарвской городской думы в области внутреннего благосостояния города является устройство учебных заведений, и прежде всего гимназий, мужской и женской.

Мысль об устройстве в Нарве классической прогимназии проводилась немецким обществом Нарвы еще в начале 60-х годов. В прошении, поданном правительству в 1864-м году, нарвские гильдии изъявляли готовность приплачивать на содержание прогимназии из собственных средств от 1400 до 7000 рублей, но с тем, чтобы инспектором прогимназии был назначен непременно кандидат дерптского университета, и чтобы преподаванию на немецком языке было отведено 60 часов, а на русском 38 часов в неделю. Одним словом, гильдии желали сделать прогимназию в Нарве своим сословным учебным заведением. Нечего и говорить, что ходатайство это правительством не было уважено.

Затем в 1867 году в одном из заседаний купеческого общества нарвский купец В. П. Петров возбудил вопрос об открытии в Нарве банка, с тем, чтобы на прибыли от его операций была учреждена гимназия. «Это был с моей стороны, — говорит В. П. Петров в своих записках, — первый шаг к самостоятельной общественной деятельности. Стоя перед собранием, я чувствовал, как голос мой дрожал от овладевшего мною смущения; я едва держался на ногах, но был еще более сбит с толку, когда «интеллигенция», окружавшая стол, сидя в креслах, встретила мое предложение не то со смехом, не то с презрением, тогда как остальные члены собрания, разместившись по стульям возле стен кругом залы, разными движениями выражали одобрение. Только один покойный К. Я. Крупенкин был со мною и несколько ободрял меня»...

Итак мысль об устройстве гимназии в 1867 году не встретила сочувствия, и дело затормозилось до введения в Нарве городового положения.

10 марта 1874 года гласный думы В. П. Петров подал городскому голове заявление следующего содержания:

«Учреждение в г. Нарве гимназии составляет в настоящее время для городской думы вопрос первой важности, который требует самого безотлагательного обсуждения и решения. Еще в 1872 году жители города Нарвы подавали попечителю с. Петербургского учебного округа прошение о преобразовании нарвского высшего уездного училища в реальную прогимназию с параллельным классическим отделением и получили ответ, что он, попечитель, признает полезным основать в Нарве учебное заведение, которое могло бы более, чем высшее уездное училище, соответствовать требованиям городского населения; с своей стороны он предлагал открыть в городе гимназию под обеспечением самого общества, подобно тому, как это сделано царскосельским городским обществом; но, Бог весть почему, вопрос этот по сие время остается нерешенным. Мы никак не можем согласиться с мнением тех, которые бездействие свое опирают на отсутствии средств. Мы не допускаем и мысли, чтобы такой значительный торговый город, как Нарва, не мог обеспечить содержание гимназии, тем более что в последнее время заботы родителей г. Нарвы и окрестностей, как и везде, о воспитании и образовании детей увеличились, а в настоящее время, по издании закона о новой военной реформе, — в особенности. Если здешние жители еще 10 лет тому назад находили средства ручаться за уплату из своих сумм до 7000 рублей, то возможно ли допустить, чтобы этих средств теперь не было?

Нет, причину неразрешения этого важного вопроса следует искать не в средствах, а скорее в разрозненности интересов населения.

Средства были и есть, а в настоящее время в особенности, когда городская дума имеет возможность взимать сбор с привозимых и отвозимых морем товаров и грузов (ст 36, п. 4 город. Полож. И высочайше утвержд. Мнение госуд. Сов. 16 июня 1870 г., п. 4), каковой сбор дает городу около 5000 рублей чистого доходу. В виду этого и во внимание к тому, что население города с каждым годом увеличивается, и число детей, воспитывающихся в нарвских школах, заметно возрастает, покорнейше прошу поставить сей вопрос на очередь при первом заседании думы и содействовать открытию в г. Нарве гимназии».

Предложение Петрова было передано на обсуждение городской думы, которая в заседании от 12 апреля 1874 года, после обмена мнений и прочтения Петровым исторической записки о прежних ходатайствах города по сему предмету, постановила ходатайствовать перед правительством об учреждении в Нарве, взамен высшего уездного училища, прогимназии с обеспечением пособия из городских средств в количестве 2686 р. 40 коп.

Ходатайство городского общества было уважено: высочайше утвержденным 23 апреля 1875 г. Мнением государственного совета нарвская классическая прогимназия была учреждена на условиях, предложенных городом; официальное же открытие ее последовало 1 июля 1875 года. В том же году, согласно заявленному некоторыми жителями желанию, думою возбуждено было ходатайство об открытии в прогимназии параллельных классов без греческого языка, но это ходатайство высшим начальством не было уважено.

Первоначально прогимназия помещалась по рыцарской улице, в доме барона Арпсгофена (ныне г. Лаврецова, против дворца Петра Великого), но помещение это было крайне тесно и совершенно непригодно для учебного заведения, число воспитанников которого с каждым годом значительно возрастало. Поэтому гласный В. П. Петров 27 февраля 1876 внес в думу предложение, в котором настаивал на необходимости перевода прогимназии в здание, занимаемое уездным училищем, а это последнее, имеющее быть преобразованным в трехклассное городское, — в дом барона Арпсгофена, у темного сада (ныне Лаврецова).

Высшее начальство, к которому было обращено ходатайство по этому предмету, изъявило согласие на такое перемещение. В том же году ямбургское земство ассигновало на содержание в Нарве прогимназии по 500 рублей в год. Таким образом, благодаря субсидиям от города и земства, а также в виду того, что бывшее помещение уездного училища было капитальным образом ремонтировано на средства, пожертвованные щедрым городским головою А. Ф. Ганом, в 1877 году представилась возможность ходатайствовать о преобразовании нарвской 4-классной прогимназии в шестиклассную, при чем город брал на себя обязательство повысить субсидию прогимназии до 3500 руб. В год. Первоначально, в виду экономических затруднений, вызванных войною, ходатайство Нарвы было отложено государственным советом до «более удобного времени», и лишь 22 февраля 1879 года последовало высочайшее соизволение на преобразование нарвской прогимназии в шестиклассную.

В виду успешного хода дела, дума, конечно, не могла остановиться на полпути и лишить прошедших 6 классов прогимназии воспитанников возможности закончить среднее образование. Поэтому в заседании от 16 сентября 1880-го года, согласно предложению гласного А. Ф. Гана, было решено возбудить ходатайство о преобразовании нарвской 6-ти классной прогимназии в полную гимназию.

При этом, на одном из заседаний следующего года гласный А. Ф. Ган заявил о своей готовности отпускать, в случае преобразования прогимназии в гимназию, в течение первых 4-х лет по 3075 р. 20 коп., на покрытие потребного излишка расходов, а дума с своей стороны постановила отпускать еще по 500 р. Ежегодно на гимназию (то есть всего по 4 тысячи в год). 22-го сентября 1881 года воспоследовало высочайше утвержденное мнение государственного совета о преобразовании нарвской 6-классной прогимназии в полную гимназию, начиная с 1881/82 учебного года.

Возможность и девицам получать среднее образование в Нарве, также составляла предмет заботы родителей. 16 января 1882 года гласный В. П. Петров, на основании ст. 60 городового положения, внес на имя нарвского головы «мнение» относительно ходатайства перед правительством об учреждении в Нарве женской гимназии.

Предложение Петрова заключалось в следующем: «Существующие в Нарве учебные заведения для детей женского пола, хотя и дают удовлетворительное образование, но не вполне отвечают потребностям времени. Так, училище для девиц при церкви св. Иоанна (Johannisschule) дает образование по всем предметам на немецком языке и выпускает таким образом своих воспитанниц только подготовленными для продолжения образования в подобных же учебных заведениях, или же с правом на получение звания гувернантки (Gouvernante), если, по выдержании дополнительного экзамена при дерптском университете, будут советом оного удостоены сего звания. Другое училище для девиц госпожи Ган хотя и дает желаемое образование, но не доступно для всех, так как только одна годовая плата за учение в этом училище — 100 рублей, каковую сумму не все родители в состоянии платить, а в особенности те, у которых несколько дочерей. Между тем, если прислушаться к желаниям большинства, то всякий убедится, что нужда в женском учебном заведении, в котором бы шло вполне современное преподавание, сознана в такой же мере, как в начале 70-х годов была сознана необходимость в преобразовании нарвского высшего уездного училища в прогимназию. Считаю лишним говорить о том значении, которое представляет для родителей и для общества хорошее и недорогое образование, это знает всякий; но не могу не высказать убеждения, что образование подрастающих дочерей наших так же полезно, как полезно образование подрастающих юношей. А потому, руководствуясь выше изложенными обстоятельствами и общим сознанием в неотложной необходимости иметь желаемое учебное заведение, прошу вас милостивый государь, доложить мое мнение на обсуждение думы».

Затем в заседании думы от 28 марта 1884 года гласный А. Ф. Ган заявил, что он жертвует под помещение гимназии 2-этажный дом (где прежде помещалось частное женское училище его супруги), и что город, по его мнению, может взять на себя гарантию во взносе 6000 рублей как в виду этого пожертвования (дом с обстановкою был оценен в 30 тысяч рублей), так и по соображению, что требуемые 6000 могли бы составиться: 1) из ранее предположенного пособия думы в 1500 р., 2) из дохода с подвального этажа дома в 500 р. 3) из платы за учение в сумме 4000 р.

По изложенным мотивам, дума решила открыть в Нарве женскую гимназию. При этом гласным В. П. Петровым было сделано предложение о возможном уменьшении платы за учение с тем, чтобы и дети небогатых родителей могли получать среднее образование. Фактическое открытие женской гимназии последовало 1 июля 1884 года.

Устройством гимназий, разумеется, не исчерпывались заботы городского управления об образовании юношества. Не все имели средства давать своим детям среднее образование: нужна была школа, в которой дети бедных родителей, не помышлявших об университете, могли бы получать законченное элементарное образование, необходимое в практической трудовой деятельности. Таким учебным заведением было городское училище, открытое в 1877 году, вместо упраздненного уездного, с пособием от города сначала в 600, а затем в 900 рублей.

Первоначально городское училище помещалось в доме барона Арпсгофена (где прежде была прогимназия), затем, по тесноте, оно было переведено в дом Сутгофа; но и это помещение оказалось тесным и совершенно непригодным по своим антигигиеническим условиям, особенно в виду наплыва учеников, цифра которых быстро возрасла до 200. И вот самому существованию училища начинает грозить опасность. После двукратных сношений директора народных училищ об отводе нарвскому городскому училищу лучшего помещения, высшее учебное начальство, в виду отказа думы, не имевшей средств на покупку дома и предлагавшей лишь увеличить пособие с 900 до 1400 рублей, решило с 1882/3 уч. Года закрыть училище, если к лету 1883 года для него не будет отведено городом удобное помещение. Заседание думы 10 сентября 1882 года было решающим для городского училища. Многие гласные шли на заседание с готовым уже решением закрыть училище, по неимению средств. Гласный В. П. Петров, несмотря на болезнь, явившийся на заседание думы, горячо вступился за училище, которому грозила печальная участь.

«Вопрос о помещении для нарвского городского училища, — говорил он, — так важен и серьезен, что занимает собою не только одних представителей города, гласных, но и все городское население, и город ждет решения этого важного вопроса с напряженным вниманием. И это весьма естественно, ибо 200 детей, преимущественно бедных родителей, ждут решения своей участи.

Ясно, что о закрытии училища, не может быть и речи, так как предположение отдавать детей для обучения в гимназию немыслимо: во первых, не все желают получать гимназическое образование, а предпочитают реальное, и, во вторых, не все родители имеют средства на это. Мы видим из дела, что дума неоднократно относилась с полным сочувствием к этому учебному заведению: 25 февраля 1877 года назначила пособие на преподавание в оном немецкого языка, 26 апреля 1879 года 300 рублей на параллельный класс, 16 сентября 1880 года — 1000 р. На стипендию в память 25-летнего юбилея царствования в Бозе почившаго императора Александра II, 5 февраля 1881 года — 100 руб. В пособие учителю Тимофееву и 1 июля 1882 года — 500 на наем помещения. Итак, если мы постоянно так сочувственно относились к этому общеполезному учебному заведению, то нечего сомневаться в будущем. С указанием на то обстоятельство, что город в настоящее время не имеет средств на устройство удобного для училища помещения, не могу согласиться по следующим причинам: учебное ведомство, как видно из отзыва от 23 апреля сего года за № 367, обязывается платить квартирных денег 1100 р., город отпускает 300 р. На параллельный класс, да ямбургское земство 500 р., так что эта сумма достаточно гарантирует погашение капитала, затраченного на постройку дома. Сверх того, если бы этого не было достаточно, то мы имеем достаточную гарантию уже в том, что учебное ведомство обязуется занимать дом и платить арендные деньги до тех пор, пока не выплатит весь затраченный капитал. Отсюда дело становится совершенно ясным и кажущиеся на первый взгляд препятствия рушатся сами собою. Чего же нам бояться? Ведь пророчили нам банкротство пред началом постройки водопровода, то же самое было перед устройством дорог и прочих крупных сооружений, но, слава Богу, живем и не обанкротились.

Поверьте, стоит только захотеть честно относиться к делу, и — пойдем вперед с помощью Божиею».

После обмена мнений гласные, наконец, пришли к единогласному решению избрать особую комиссию — под председательством городского головы А. И. Свинкина — из членов П. Я. Панкова и В. П. Петрова, которой и поручить приискание здания для городского училища. После долгих хлопот был куплен за 20 тысяч рублей дом Вильмса на вестерской улице, где городское училище помещается и по настоящее время. В заседании думы от 8 декабря 1883 года решено было передать этот дом в собственность министерства народного просвещения, но с тем, чтобы город был освобожден от ежегодного взноса в 900 рублей, а членам комиссии Свинкину, Панкову и Петрову объявлена благодарность за успешные труды.

Вообще к чести нарвского городского управления следует сказать, что оно, помимо разных случайных пособий, расходует значительные суммы на учебное дело, а именно:

1. На содержание мужской гимназии . . . 4000 р. — к.
2. Женской . . . 2500
3. Учительского помощника при городском училище 480
4. На страхование здания городского училища 59 » 19
5. Пособие двум народным училищам для мальчиков и девочек по 300 рублей . 600
6. На содержание учительницы параллельного отделения при женском приходском училище 300
7. Пособие музыкальной школе (с 1899 г.) 300
   Кроме того, школе отведено от города бесплатное помещение с отоплением и освещением.
8. Пособие курсам черчения для ремесленников и фабричных рабочих при нарвской гимназии 100
9. Содержание начального класса при доме трудолюбия 400

Одним словом, если принять в расчет проценты с дома городского училища и плату за помещение музыкальной школы, а также и разные случайные выдачи, то выйдет, что город ежегодно расходует на народное образование более 10 тысяч рублей. Следует к этому прибавить, что существующей в Нарве бесплатной библиотеке-читальне, независимо от единовременного пособия в 100 рублей (в 1896 году), городом отведено помещение и, кроме того, отпускается по 50 р. Ежегодно (с 1897 г.). Затем городом ассигновано около 50 р. На плату за обучение детей местных жителей в высших и средних учебных заведениях.

Коснувшись вопроса о народном образовании в г. Нарве, мы не можем не упомянуть о факте, тесно связанном с делом просвещения: это — основание в 1898 г. Русской газеты. Едва ли нужно здесь повторять о пользе, приносимой прессою и, в частности, о значении для Нарвы именно русской газеты. В 60-х и 70-х годах издавался в Нарве немецкий листок («Narvasche Stadtblätter»). Он содержал отделы: официальный, местной хроники и историко-литературный. На смену этому органу выходил в начале 70-х годов нарвский городской листок на русском языке, но существование его, к сожалению, было очень непродолжительно. В нем помещались статьи, между прочим, и по вопросам городского управления. Затем в 70-х же годах вызванный к жизни князем Оболенским гдовско-ямбургский листок часто помещал на своих страницах корреспонденции из Нарвы и статьи о Нарве (постоянным сотрудником был В. П. Петров). Кроме того, краткие заметки о Нарве доставлялись и в общую прессу. К сожалению, почтенный орган князя Оболенского был вскоре преобразован и, расширив рамки, уже утратил свое местное значение собственно для Нарвы. Появление в 1898 году «нарвского листка», поэтому, было фактом отрадным и желательным. Листок основан нарвским купцом И. К. Грюнталем, а первым редактором его утвержден коллежский советник И. М. Лазаревич-Шепелевич.

Кроме забот о просвещении юношества и вообще о народном образовании, городская дума всегда принимала близкое участие в судьбе и других общеполезных и благотворительных учреждений. На общественное призрение город в общем расходует около 5,5 тысяч рублей, считая в том числе и проценты с капиталов, пожертвованных П. И. Орловым (в 1877 г. — 50 тыс. руб.) И А. Липгардтом (в 1882 г. — 18800 р.).

Независимо того, дума тратила и единовременно большие суммы на церкви: в 1891 г. Ассигновано 6 тыс. Рублей на постройку церкви во имя св. Равноапостольного князя Владимира в Гунгербурге (с рассрочкою на 3 года), а в 1893 году отпущено 1000 р. На возобновление иконостаса в Преображенском соборе. (Ранее того, в 1884 году отпущено собору же на устройство отопления 300 рублей).

Наконец, материальная поддержка оказывалась не только православным, но и иноверным церквам в форме бесплатного отвода мест под постройки, выдачи цоколя (камня) и тому подобное.

Медицинская, ветеринарная и санитарная части также не опущены из внимания городским управлением, которое расходует на этот предмет более 3,5 тысяч, в том числе — 1000 р. В пособие земской больнице, 740 р. — городскому врачу, 360 — фельдшеру, 180 — акушерке, 100 — фельдшерице, 300 — ветеринарному фельдшеру при скотобойне, а на всю скотобойню 1020 р.; 150 р. — санитарной комиссии и др.

Независимо того, отпускается 200 р. На содержание постоянного врача в Гунгербурге с 1893 г.

Существующее в Нарве добровольное пожарное общество пользуется субсидиями от города, которые в последнее время достигли цифры в 1000 рублей.

К разряду общеполезных учреждений, находящихся в заведывании города, принадлежит и нарвский театр. К сожалению, городская дума долгое время не обращала должного внимания на его благоустройство. Декорации были ветхи, уборные для артистов неудобны, места для публики небезопасны в пожарном отношении. Одно время дума даже склонялась к закрытию театра, но благоразумная часть гласных отстояла его. В 1882 году, после страшной катастрофы, постигшей венский театр, всюду стали принимать меры к предупреждению подобных несчастий вообще в театрах. Эти меры предложены были губернатором и нарвскому городскому управлению, которое тогда только ассигновало 500 р. На перестройку театра для ограждения публики на случай пожара.

После этого дума ограничивалась выдачею небольших пособий на возобновление декораций и тому подобное (напр. 1895 г. — 200 р.).

В области торгово-промышленной деятельность думы выразилась, главным образом, в попечении об удобствах нарвского порта, столь страдающего от постоянного обмеления.

Эта статья городского хозяйства служила предметом постоянной и неусыпной заботы представителей города. В 1880 г., по распоряжению министра финансов Грейга, на наровском рейде поставлена землечерпательная машина, на устройство которой из казны было отпущено 50 тысяч рублей.

Содержание этой машины (по последнему отчету за 1898 г.) Обходится 11214 рублей, а вместе с лоцманскою частью 14046 р. 80 коп.

О состоянии внешней торговли нарвского порта и ее колебаниях в зависимости от бара можно судить по нижеследующей таблице:

Годы	Прибыло судов	Привезено на сумму	Вывезено на сумму	Пошлина по ввозу
1870	190	3,756,896 р.	1,438,433 р.	305,322 р.
1875	187	2,079,087 р.	1,524,734 р.	267,649 р.
1880	116	1,571,184 р.	561,379 р.	186,842 р.
1885	92	1,201,749 р.	487,132 р.	50,426 р.
1891	103	5,734,238 р.	643,349 р.	739,280 р.
1895  (по 4 нояб.)	100	5,799,270 р.	818,415 р.	1,031,431 р.

 

Внутренняя торговля в городе также не раз служила предметом обсуждения на думских заседаниях, но для нее сделано мало, хотя городской сбор с торговли и промыслов по отчету 1898 г. Достиг довольно солидной цифры в 10033 р., а ожидалось даже около 14 тысяч рублей. В 1877 и затем в 1879 годах гласным В. П. Петровым был выдвинут вопрос о постройке гостиного двора в Нарве, в видах лучшего гигиенического устройства торговых помещений и единения купечества; но вопрос этот остается открытым и по сие время.

Некоторые меры надзора были приняты лишь в отношении рыночной торговли, для каковой цели нанимаются два базарных надзирателя. В 1876 году решено было соединить особым ходом через важню рынки новый и старый, а затем в 1877 году в этом проходе устроены в городских амбарах мясные лавки; кроме того, для Нарвы учреждены 2 ярмарки в году.

Нельзя не упомянуть о гуманном постановлении думы относительно отдыха торговых служащих в праздники, до окончания литургии. Впервые этот вопрос выдвинут на очередь в 1882 году гласным В. П. Петровым, который, между прочим, указывал, что «досуг служащие могли бы употреблять на обучение грамоте и чтение (идея о воскресной школе). «Для общественного блага, — говорил он, — мы обязаны принести некоторые жертвы, и мы первые, как представители городского самоуправления, подадим пример человеколюбия и гуманности, примером докажем, что мы чужды узких эгоистических стремлений... Есть на свете нечто выше и дороже личных интересов!» Впоследствии к мнению Петрова примкнули представители православного и лютеранского духовенства, и отдых установлен, но не на целый день, как предлагал Петров, а лишь до 12 часов.

В отношении благоустройства города главнейшими мерами городского управления было мощение дорог и улиц, ремонт городских зданий, устройство садов, освещение, заселение пустопорожних участков, а одним из наиболее солидных предприятий было устройство водопровода.

Проведение и мощение дорог и улиц представлялось мерою насущной, но не все это сознавали, а некоторые предлагали приводить ее в исполнение постепенно. Медлительность городского управления в некоторых случаях была поистине удивительна. Для примера достаточно привести распланировку бывших крепостных валов и засыпку рвов, находившихся по направлению к нарвскому форштадту. Еще в 1873 году предположено было сделать правильную распланировку мест, занимаемых крепостными верками, пустить в продажу земельные участки под постройку домов. Однако исполнение этого постановления думы откладывалось с года на год.

Лишь в 1899 году приступлено было к упорядочению упомянутой части города и продаже здесь участков под заселение; ров же, отделяющий город от нарвского форштадта, и по сие время не засыпан и не приведен в должный вид.

В разное время гласный Петров поднимал вопрос об улучшении дорог и улиц и в других частях города. Заседанию думы от 25 ноября 1878 года было доложено его предложение, в котором, между прочим, излагалось: «Городское управление обязано заботиться, чтобы все плательщики пользовались одинаковыми правами в отношении удобств и благоустройства, чтобы каждый дом имел жильцов, а жители могли бы добывать на рынках съестные припасы беспрепятственно во всякое время года, что теперь, при отсутствии дорог, не всем доступно, а для бедного класса в особенности. Надеюсь, что предложение это будет принято с полным вниманием, и г.г. Гласные отнесутся к нему сочувственно в интересах нашей общественной жизни. Польза обществу законом поставлена выше всего, благоустройство — задача, решить которую мы призваны... Хорошие и исправные дороги приносят неоценимые услуги и утверждают на твердых основаниях общественное благосостояние. Бедный и богатый, взрослый и дитя, старый и малый, словом все одинаково, благодаря хорошим дорогам, могут ходить беспрепятственно: кто на рынок, кто в училище, кто в церковь и так далее; жители окраин будут пользоваться равными правами с счастливым жителем города и будут чувствовать, что во главе городского управления стоят люди, с достоинством оправдывающие свое призвание.

Покорнейше прошу принять в соображение, что город Нарва был некогда богатым городом и даже был членом Ганзы, лучший тому памятник — биржевой дом возле ратуши. В то время жизнь Нарвы кипела, как кипящий водопад. Но время изменилось, и жизненные силы Нарвы ослабели; ослабели же эти силы не от физического недуга, а от сложившихся веками условий. В настоящее время, в силу дарованных реформ самоуправления и благодаря своим природным силам, Нарва, при благоразумном управлении, может быть возведена на степень уездного города. Богатое географическое положение, в котором находится город, служит основанием в несомненном успехе нашего предположения. Порт, приносящий государству годового доходу до 300000 рублей, водопад и Чудское озеро суть неизсякаемые источники для развития торговли и промышленности. Богатые фабрики, воздвигнутые на водопаде, затем обширная заграничная и внутренняя оптовая торговля, банки, народное образование, судебные учреждения, добровольное пожарное общество, клубы, разные богоугодные заведения, городской водопровод, морские купания, расширение города новыми участками — разве все это мало говорит в пользу жизненных сил Нарвы? Хотя дела по благоустройству города и были начаты не без затруднений и препятствий; но, слава Богу, недоразумения и недоверие, существовавшие дотоле между сословиями русскими и немецкими, рассеялись, и мы значительно подвинулись вперед. Неужели же остановимся мы на полупути по делу благоустройства, в виду такой светлой будущности?

В защиту этого предложения, в виду колебаний и равнодушия некоторых гласных, Петров в том же заседании думы произнес горячую речь.

«Мы больше медлить не можем, — говорил он между прочим, — необходимо в этом же собрании решиться на заем и немедленно при первой возможности приступить одновременно к исправлению всех дорог. Нельзя более откладывать изо дня в день. Проходят дни, месяцы, годы, а мы вязнем в грязи! Мы читаем в газетах и удивляемся, что в таком-то городе утки плавают посреди города, что свиньи валяются в грязи по городским улицам! Разве у нас лучше? Посмотрите, господа, пройдите два шага в сторону, и завязнете в грязи. Помните долг, который мы приняли на себя; помните, чем выше общественное благосостояние, тем выше и частное благополучие... Во имя развития торговли и промышленности, во имя ограждения города от бедствий и пожаров, во имя процветания нашей общественной жизни, во имя народного здравия я прошу решить этот вопрос сегодня же... Неужели мы так будем строить дороги, как некоторый гражданин, который 20 лет строил дом: пока один угол готов, другой уже валится... Нет, это невозможно. Дороги и улицы должны быть немедленно исправлены и откладывать больше нельзя!»...

Наконец, предложение В. П. Петрова было принято большинством 19 голосов против 7.

Мысль о водопроводе впервые была высказана на заседаниях думы от 11 января и 25 июля 1875 года. Именно в двух своих записках о необходимости лучшего устройства водоснабжения в городе гласный Петров указывал, что «по городовому положению дума обязана пещись о благоустройстве города, между прочим, и устройством водопроводов», и что «хотя средства города еще не доросли до тех размеров, чтобы можно было немедленно приступить к устройству водопровода, который был бы очень желателен, но тем не менее дума обязана неуклонно заботиться о том, чтобы городское население, платя все повинности, не терпело нужды в воде».

На заседании думы от 29 марта 1876 г. Решено было устроить водопровод в Нарве, и на этот предмет ассигновано 32500 р., а затем в 1877 году добавлено еще 15000 р. Все исполнительные действия были возложены на сведущего и известного энергией городского голову А. Ф. Гана, которому Нарва вообще обязана многими сторонами своего благоустройства. Под устройство водокачки было приспособлено здание бывшей мукомольной мельницы у моста, резервуар из листового железа на 5 тыс. Ведер был сооружен в Нарве и поставлен на башне магистрата, а два паровых котла, машины с насосами и часть чугунных труб привезены из-за границы. Земляные работы были отданы с подряда витебской артели рабочих. С каждым годом сеть водопроводных труб все увеличивалась и захватила форштадты, где для беднейшего населения были устроены общие краны.

Об устройстве этих кранов и проведении труб на форштадты особенно хлопотал гласный В. П. Петров, который указывал, что вода есть предмет первой необходимости для всех, что главная цель водопровода — не ванны и причудливые фонтаны, а естественная потребность всего населения в питьевой воде, и что, наконец, оставление форштадтов без водопровода напомнило бы Крыловскую дождевую тучу, пролившуюся над морем.

Проведение водопроводной сети и устройство кранов для бедной части населения на ивангородском и петровском форштадтах были осуществлены не без препятствий со стороны некоторых гласных. Это побудило гласного Петрова, — независимо от напоминания сочленам по городскому управлению об обязанностях их в отношении населения, платящего городу налоги и вверившего своим представителям попечение об общих интересах и нуждах, — привести цифровые данные, относящиеся к расходам и доходам по содержанию водопровода, которые с очевидностью доказывали возможность распространения водопроводных труб и устройство даровых кранов для бедных (но отнюдь не для состоятельных лиц) на форштадтах. Когда на заседании думы от 1 июня 1882 года зашла речь о снабжении водою петровского форштадта, гласный Петров вынужден был энергически заметить противникам: «Гром не грянет — мужик не перекрестится. Построен форштадт — воды ни капли! Случись пожар, и огонь очистит весь форштадт. Я не пророк, но скажу, что это будет так!»

Поучительное совпадение доказало, что в таких случаях можно быть до некоторой степени пророком: в тот же день вечером на петровском форштадте вспыхнул пожар, и, конечно, сгорел бы весь квартал, густо застроенный деревянными домами, если бы ветер не переменил своего направления в сторону поля. Быть может, этот урок оказал некоторое давление на упорных, и дело устройства труб и кранов пошло успешнее.

По отчету за 1898 год содержание водопровода обходится городу 3555 р. 56 к. (а исчислено 3740 р.), в том числе машинисту 600, двум помощникам 660, трем кочегарам 540, отопление 1500 р.; поступило же с водопровода в пользу города 8107 р. И числится в недоимке 365 р.

Остается упомянуть еще о застройке Гунгербурга и о возведении его на степень курорта, благодаря стараниям и энергичной деятельности того же городского головы А. Ф. Гана. Благодетельные климатические условия способствовали работе человека; местечко было распланировано, участки назначены в продажу и быстро покрылись дачными постройками. Затем здесь появились церкви, православная и лютеранская, кургауз, аптека, почта и телеграф, ванны, пожарная команда, нанят врач, организована школа, устроены дороги (в 1879 г. Отпущено 5 т. Р. На устройство большой меррекюльской дороги). Ныне Гунгербург привлекает большое число дачников. Предполагаемая жел. Дорога в Гунгербургу через г. Гдов должна еще более поднять значение этого местечка.

Городское управление Нарвы, озабоченное преимущественно городскими делами, не оставалось, конечно, глухо и к событиям общегосударственным. В последнюю русско-турецкую войну дума, независимо от торжественных проводов, а затем встречи стоявшего в Нарве енисейского полка, в заседании от 19 апреля 1877 г., согласно письменному предложению гласного В. П. Петрова, постановила назначить на время войны, сверх участия в расходах земства, в пособие семействам призывных от обществ г. Нарвы ежемесячно по три рубля с прибавкою по рублю на каждого ребенка. Независимо того, тогда же решено было принимать всякого рода пожертвования деньгами и вещами в пользу раненых и больных воинов и в случае надобности устроить для них 10 кроватей. Я помню, что городские дамы, в том числе и моя мать А. Е. Петрова, собирались в общественном собрании и здесь щипали корпию, приготовляли бинты, вязали чулки для солдат.

В 1888 году, в память 900-летия крещения Руси, отведено было место и пожертвован строительный материал для постройки часовни, а также для церковно-приходской школы имени св. Благов. Князя Владимира; кроме того, роздано 500 брошюр о кн. Владимире воспитанникам и воспитанницам учебных заведений.

Спасение императорского семейства во время крушения поезда у ст. Борки 17 октября 1888 года также нашло отклик в деятельности думы, которая отпустила 500 р. На устройство иконы в Преображенском соборе в память этого события. В 1895 году отпущено 250 р. На сооружение в Москве памятника в Бозе почивающему императору Александру III. В самое последнее время нарвская дума присоединилась и к общему чествованию Пушкина.

Посещение Нарвы августейшими особами вызывало особенную радость населения. Великий князь Владимир Александрович неоднократно изволил быть в Нарве; посещение им последней в 1886 г. Описано сопровождавшим его камергером Случевским. Особенно памятно для Нарвы было пребывание в ней императоров Александра III и германского — Вильгельма II в 1890 году, когда количество собравшихся в Нарве августейших и высокопоставленных особ напомнило блестящее время Екатерины II.

В заключение приведем, на основании подлинных отчетов управы, таблицу городских доходов и расходов, по пятилетиям, с 1874 по 1898 год (в рублях). По ней можно судить о развитии городского хозяйства Нарвы и его постепенном росте.

	1874 г.	1879 г.	1884 г.	1889 г.	1894 г.	1898 г.
Доходов	39799	86780	57626	85644	90722	109038
Расходов	33482	73572	57408	72158	85789	106645

 

Этим я заканчиваю пеструю историю Нарвы. Я знаю, что некоторые мои выводы не для всех приятны, но обойти вопрос об отношениях русского и немецкого элементов в Нарве я не мог: этот вопрос слишком ярко выступает в былой жизни города, всегда стоявшего на рубеже русского и немецкого течений в прибалтийском крае.

Я прошу лишь обратить внимание, что, делая свои заключения, я держался почвы принципиальной и основывался на непреложных фактах, твердо веруя притом в незыблемость начал нашего государственного права. Я должен подчеркнуть, что, возражая против привилегий немецкого населения Нарвы (ныне уже почти утраченных), я руководствовался идеею справедливости, так как говорил лишь об уравнении прав всех нарвских граждан. Нечего и прибавлять, что я готов воздать дань уважения добрым качествам и стремлениям немцев; я глубоко уверен, что дружная совместная работа русских и немцев, чуждая политических мечтаний со стороны этих последних, принесет большую пользу как Нарве, так и вообще прибалтийскому краю. Городское самоуправление открывает для этого широкое поприще. Я указал и на некоторые недостатки русского общества, и могу лишь напомнить, что всякая истина достигается через ряд ошибок.

Заключаю пожеланием всем моим согражданам личного счастья, в уверенности, что на долю некоторых из них выпадет случай связать свои имена с историею Нарвы, в дальнейшем развитии которой, при намеченных уже усовершенствованиях, я не сомневаюсь.